Чтение онлайн

Я уже слышал грохот рушившихся стен веры в партию, в Сталина в моей смятенной душе. Но нужен был еще один, решительный толчок…

Кстати, интересно, как реагировали на те события советские люди, письма которых проходили через мои руки. Последние чужие письма, проштудированные мною.

Надо отдать должное подавляющему большинству моих милых сограждан. Дружно выражая недовольство многими мероприятиями партии и правительства, не соглашаясь с генеральной линией и со многими линиями, далекими от генеральности, ругая коммунистов, облаивая колхозы, матеря начальство, охаивая торговлю и т. д. и т. п., в еврейском вопросе они проявили удивительное единодушие с партийными установками. Оказалось, что даже кровные враги могут стать братьями, когда речь заходит о преследовании евреев.

Не было почти письма, в котором не упоминалось бы о деле еврейских врачей и их преступных диагнозах в лечении "дорогих" вождей. Поток оскорблений в адрес евреев вообще лился обильно, как вешние воды. Злорадство, наигранный гнев, возмущение, злопыхательство — разнообразный букет низменных чувств и мыслей — все это посвящалось нам, евреям, имевшим несчастье вызвать гнев усатого вождя. Как бы угадывая Его сокровенные желания, намерения, авторы многих писем призывали сослать всех без исключения "жидов" в Биробиджан, "где им всем место". Многие прямо призывали к физической расправе с евреями — "доделать то, что не успел завершить Гитлер". Более "гуманные" ограничивались требованиями отказать евреям в доверии, не назначать их на ответственные должности, ибо "все они мошенники, спекулянты, воры". Понятно, что в годы войны евреи воевали "на пятом украинском фронте" (то есть, отсиживались в благополучных городах и селах Средней Азии), в то время как русские, украинцы и другие "кровь за них проливали". Наиболее полное отношение "народа" к презренному иудиному племени выражено в сочиненной в годы войны или сразу же после войны частушке, запомнившейся мне потому, что она приводилась не в одном письме. Вот этот шедевр:

Что ж, спасибо за компанионов-цыган, хотя последние, как отчетливо явствует из текста частушки, все-таки не столь одиозные людишки, как евреи.

Справедливости ради, должен сказать, что изредка попадались иного сорта послания. Их авторы к евреям, в общем-то, никаких претензий не предъявляли, хотя, впрочем, и симпатий не выражали, может быть, чувствуя, что всякое солидаризирование с "убийцами" чревато опасностью. Зато о их подлинных настроениях говорили строки, где выражалось недовольство тем, что после рабочего дня их насильно гонят на собрания и митинги, где они должны, вместе со всем коллективом, выражать возмущение наглыми действиями сионистов, клеймить позором "зарвавшихся евреев".

Писем, выражающих сочувствие опальному еврейскому народу, было не так много.

Но это еще что! Нам ли, евреям, удивляться или возмущаться антисемитизмом?! Страшнее оказалось другое. К моему величайшему удивлению, для "оперативной разработки" нам было велено отправлять не "меморандумы" откровенных антисемитов, а как раз тех немногочисленных "протестантов", которые проявляли недовольство или сомнение в целесообразности проводимой кампании. Как нам было сказано, антиеврейские письма, выражавшие точку зрения партии и правительства, следует считать патриотическими.

Времени на горестные размышления о том, что бы все зто могло означать, мне не дали.

Выше я неоднократно подчеркивал, что мое политическое лицо, с точки зрения начальства, было безупречным. Прочность занимаемого мною положения в "ПК" казалась незыблемой, начальство относилось более чем благожелательно, кроме того, у меня имелись солидные родственные связи в "дружной чекистской семье". Все оказалось липой. Все мои "заслуги", как выяснилось, не стоили ломаного гроша, как и моя верность партии и коммунистическим идеалам.

Неожиданно, 25 февраля 1953-го года (за восемь дней до смерти Сталина) мне позвонили и попросили в семь часов вечера явиться в отдел кадров. Ничего не подозревая, я, старый служака, явился на вызов точно в назначенное время.

В отделе кадров разговор длился не более минуты. Тот же инспектор Иванов, всегда встречавший меня с дружеской улыбкой на устах, сейчас посмотрел на меня холодно и равнодушно. Без тени приветливости он несколько секунд как бы изучал меня, затем, уставившись мне прямо в глаза, твердым голосом сообщил, что с 23 февраля меня увольняют с работы "на основании сокращения штатов". Тут же мне было предложено в течение одного дня сдать все дела и явиться за расчетом. И все.

Работая в "ПК", я всегда находился в курсе событий, происходящих в городе и области. Из перлюстрированных писем я знал, что многих евреев увольняют с работы только на основании пятого пункта. Вот почему я не мог не почувствовать, что меня постигла та же судьба, то есть, что я уволен в рамках все той же кампании расправы с евреями. Вот тут-то я и понял, каково им, тем, которых выгнали раньше меня, вне всякого сомнения, столь же невинных, как я. Боль, обида, протест — Господи, да о чем тут говорить, всем известно, что испытывает человек в подобной ситуации, особенно когда знает, что истинную причину увольнения от него скрывают. Как никогда я был убежден, что Иванов лгал, говоря об увольнении по "сокращении штатов". Я тогда еще не подозревал, что не одного меня "обидели", что такова участь всех евреев, работавших в МГБ.

Узнал я это наутро. Всех выгнали. До единого. Как последних негодяев. Как преступников. Ни с чем не считаясь — ни с заслугами, ни с опытом работы, ни со стажем. Всех. Под гребенку. За одну-единственную вину — за еврейство. Не пощадили даже вернейшую, трудолюбивейшую старшего оперуполномоченного отдела "В" капитана Риву Львовну Гольденберг, проработавшую в органах 22 года. До пенсии ей оставалось "трубить" всего три года, а ее вымели, как мусор…

Спустя несколько дней стали выясняться обстоятельства. Так мы, уволенные, узнали, что наши предположения верны, что не по сокращению штатов, а совсем по другой причине с нами разделались вчистую: пришел, оказывается, совершенно секретный приказ № 17, который и предписывал органам избавиться от всех сотрудников еврейской национальности, независимо от их звания, возраста, заслуг. Так в моей трудовой книжке и появилась запись о том, что я освобожден от занимаемой должности на основании "с/с № 17". К русским женам опальных евреев в соответствии с пунктом приказа № 17 была проявлена снисходительность: они были чистой крови и их не тронули. Так, помимо моей супруги, в органах продолжали трудиться жены уволенных капитана Барзиловского, старшего лейтенанта Кислова и других. Моя жена вскоре уволилась по собственному желанию в связи с нашим выездом из Читы.

Вот когда я окончательно проснулся от летаргического сна, в который был погружен столько лет! Вот когда, не без помощи товарища Сталина и его органов, я почувствовал себя евреем! Ну конечно, если это не мой дом, не моя Родина, если я лишний за их столом, то почему бы мне не осознать свое истинное место на земле, то место, которое мне указано пресловутым секретным приказом № 17?

Как-то вмиг погасла яркая звезда, манившая меня прежде. Мне отказывают в доме, в праве на работу, в равноправии, во всем том, что привело меня в ряды КПСС, в органы. Что ж, я буду евреем! Точно так же, как я беззаветно служил своей бывшей партии, я отныне постараюсь беззаветно служить своему народу. Никаких половинчатых решений! Никаких компромиссов! Отрезано! Раз и навсегда!

Я никогда не был сионистом, не мечтал об Израиле. Моя коммунистическая партия помогла мне пересмотреть все прежние убеждения. Своими действиями она способствовала в прозрении многих евреев, даже ассимилированных, каким в это время был и я. Спасибо тебе, партия, что просветила меня, незрячего!

Здесь хочется повторить слова Михаила Хейфеца:

"Спасибо, большое спасибо коммунистам за это — они сняли с нашего народа не только тяжелое моральное бремя, но и способствовали его национальному самопознанию" ("Место и время", стр. 61).

Коротко и ясно. Лучше не скажешь.

Итак, бесповоротное решение покинуть страну я принял еще там, в Чите. Оставалось его осуществить, что было совсем не просто.

Прежде всего следовало выбраться из Читы — куда-нибудь поближе к западным границам страны. Таков был первый этап задуманного предприятия. Привести в исполнение эту задумку не составляло трудности, в пределах Союза я мог передвигаться куда угодно.

Любой порядочный человек перед отъездом старается проститься с друзьями, товарищами по работе. Поскольку я себя считал таковым, я и решил пожать им всем на прощание руку.