Чтение онлайн

Письмо, как положено, попало в международное отделение, в руки товарищей по работе сестер Даниловых, проверявших международную корреспонденцию в двух соседних комнатах. И что же? Верные воспитанницы комсомола, получив его, немедленно настрочили заявления о том, что отказываются от отца — предателя родины. Их мать даже в ЗАГС обратилась, требуя оформить ей развод с "таким" мужем.

Ничего, однако, не помогло. О чрезвычайном происшествии с сестрами Даниловыми тут же было сообщено в отдел кадров, в тот же день их вызвали и без лишних сантиментов уволили из органов. Но это еще не все. Уже после увольнения их заставили написать отцу ответ следующего содержания: что живут они прекрасно, ни в чем нужды не испытывают; что вообще в стране уровень жизни сейчас гораздо выше довоенного; что рады весточке от отца, который, оказывается, жив-здоров и намерен к ним приехать; что огорчены его долгими страданиями вдали от них и надеются, ждут — не дождутся встречи с ним".

Только после того, как такое письмо было отправлено в Германию, сотрудники МГБ сочли вопрос временно исчерпанным, а свою миссию — выполненной: теперь они знали, что хотя их жертва еще далеко-далеко, но над ней уже навис карающий меч советских органов.

Впоследствии я не раз задумывался над этим трагическим случаем. Ведь речь шла о жизни и смерти наших товарищей по работе, ведь могло же случиться и так: поскольку в "ПК" у сестер Даниловых врагов не было, а были вроде бы одни только друзья, мог же кто-нибудь из группы "Списки" передать им в руки злополучное письмо, вместо того чтобы отправлять его в международное отделение. Были все шансы, что об этой маленькой хитрости никто не узнает. Никаких трудностей не составило бы также отправить без проверки ответное письмо отцу с просьбой прекратить всякие попытки списаться с ними, то есть не калечить жизнь жене и дочерям. Увы, утопические сны! Я ведь не раз уже говорил о том, что элементарные человеческие чувства сотрудники советских органов обязаны были жестоко подавлять прежде всего в самих себе. Нас воспитывали не на принципах любви, сострадания, верности, дружбы, а в пренебрежении этими идеалами, в презрении к ним. Вот почему рука сотрудника группы "Списки" даже не дрогнула, передавая письмо, адресованное сестрам Даниловым, цензорам из международного отделения, хотя он наверняка догадывался о том, что его поступок предопределяет судьбу этих девушек.

Был в моей работе и такой случай. Однажды я получил из отдела "В" несколько писем на польском языке и на идиш, присланные, если память мне не изменяет, из Хабаровска. Соответствующий цензор находился в отпуску, а я его замещал. Я эти письма отправил адресатам, а в "меморандуме" по их поводу написал, как обычно принято в подобных случаях: "Документы семейного содержания, оперативной ценности не представляют, направлены по "А" (адресу) ".

На следующий день старший уполномоченный отдела капитан Р. В. Гольденберг во время случайной (или не случайной) встречи спросила меня, почему я не перевел несколько строк из письма на идиш. До тех пор я был уверен, что она ни читать, ни писать на этом языке не умеет. (Кстати, мы с ней состояли в дружбе — настолько, насколько это вообще возможно было в нашем милом учреждении). Она пристально посмотрела на меня, дав понять, что ей все известно, и тихо сказала: "Ты же знаешь, что я тебя уважаю, а поэтому прошу: будь осторожен и внимателен".

Да, в упомянутом ею письме содержалось несколько строк, к которым при желании очень даже легко можно было придраться. Я упоминаю об этом факте только потому, чтобы показать, что иногда можно было поступать не так, как положено по инструкции.

То не был единственный случай "умолчания" в моей цензорской работе. Когда я стал старшим группы (украинской), ко мне часто обращались коллеги, не знакомые с украинским. Таким образом, от меня зависела судьба многих писем, а, стало быть, и их авторов. По долгу службы я был обязан руководствоваться исключительно требованиями инструкции в их оценке. Случалось, однако, что мне трудно было поступить против совести и я отправлял адресатам письма, подлежавшие изъятию. Я уже упоминал: то были письма спецпереселенцев, моих земляков, в глубине души я жалел этих несчастных и по мере сил старался им помочь. Если не помочь, то по крайней мере — не усугублять их и без того отчаянное положение. Я знал эту среду и никак не мог считать "вражеским" письмо старухи о их жизни, полной бедствий и страданий. Во многих случаях я стал даже сомневаться в правильности действий органов, мне казалось, что среди сосланных есть много ни в чем неповинных людей… и снова оговариваюсь, дабы никто не обвинил меня, что я корчу из себя героя: подобные "крамольные" письма я отсылал адресатам лишь в тех редких случаях, когда бывал стопроцентно уверен, что мое "преступление" не будет обнаружено. А такая опасность существовала почти ежеминутно. Впрочем, распространяться на этот счет не буду, дабы не получить сейчас, тридцать три года спустя, взыскание от КГБ.

Повторяю, все эти мои размышления вслух вызваны лишь трагической судьбой сестер Даниловых. Да, их можно было спасти, утаив то письмо. Вместе с тем, надо знать царившие нравы и не делать опрометчивых выводов. Существовало много подводных камней, о которых простой человек не может даже догадаться. Допустим, сотрудник группы "Списки" из жалости отдал бы сестрам письмо, попросив их сохранить его поступок в тайне. Была ли у него гарантия, что честные комсомолки сами не откроются начальству, что будет означать и конец его карьеры? А сестры Даниловы — могли они стопроцентно доверять товарищу, ведавшему списками? А если он провокатор? И потом, с какой стати тот сотрудник, в понятиях которого отец Даниловых был предателем родины, должен его покрывать и ставить под удар не только карьеру свою, но и жизнь?

Вот какие пироги, дорогой читатель!

Еще одна, не менее характерная история, разыгравшаяся на моих глазах. В областном управлении МГБ, в отделе "А" (архив) много лет работала Мария Николаевна Сергеева. В глазах начальства у нее была безупречная репутация, а до пенсии ей оставалось "трубить" не больше двух лет. К тому времени у нее подрос сын, получил аттестат зрелости и по окончании школы был принят в органы. Таким путем молодые сотрудники органов избегают призыва в армию.

Словом, все шло как по накатанной колее. Трагедия разразилась совершенно неожиданно. Внезапно выяснилось, что сын Сергеевой уже долгое время встречается с девушкой, живет с ней, и та ждет от него ребенка. Сергеева решила по возможности быстрее устроить свадьбу, но поскольку сын к тому времени уже работал в органах, анкетные данные его будущей жены подлежали проверке. Тут-то и заварилась каша. В ходе проверки выяснилось, что невеста происходит из семьи репрессированных. Причем репрессированы были не ее родители, а дед, которого сразу же после революции выслали в Читинскую область. Все равно скандал!

Мать и сын были приглашены к секретарю партийной организации и в отдел кадров, где им недвусмысленно было сказано: если сын женится, то и он сам, и мать будут уволены из органов.

Насколько я помню, парень был привязан к девушке и ни за что не соглашался расстаться с ней. Он готов был даже на величайшую жертву ради нее — уход из МГБ. Но как быть с матерью, для которой увольнение было сопряжено с потерей пенсии? Вот перед какой дикой дилеммой оказались двое честных людей. И что же? Мать и сын остались служить в органах, а бедная невеста, не без помощи читинского МГБ, превратилась в мать-одиночку, судьба которой (вследствие ее "подмоченного" прошлого) мало кого волновала.

Это только один из бесчисленных примеров того, как органы МГБ беспардонно вмешивались в личную жизнь своих сотрудников, не считаясь ни с привязанностью, ни с любовью, ни с семейным или человеческим долгом. Кстати, ниже будет сказано и о том, как это бесцеремонное вторжение испытал на себе автор этих строк.

Припоминается мне и такой случай. Цензором военной цензуры № 10 работал некий лейтенант Калашников. Однажды на партийном собрании он покритиковал действия старшего уполномоченного капитана Черныш. Критика была справедливой, Черныш обещала учесть замечания и исправить свои ошибки. Но злобу на "критикана" затаила. И как только появилась возможность отомстить "коллеге", она не остановилась перед тем, чтобы исковеркать ему всю жизнь. Дело было пустячное, его могло бы и не быть: все "преступление" Калашникова заключалось в том, что он явился на работу из отпуска с трехдневным опозданием. В те времена единственным средством передвижения с Запада страны на Дальний Восток была железная дорога, а она, я уже упоминал, работала из рук вон плохо. Поэтому ничего удивительного в опоздании Калашникова не было. Многие опаздывали, и начальство в таких случаях лишь требовало объяснительную записку о причинах, на чем дело обычно и кончалось. Более того, за те дни "вынужденного прогула" нам даже платили зарплату.

Но такие и подобные им случаи могли стать и предлогом для сведения тачных счетов. Капитан Черныш не упустила шанса отомстить Калашникову, который не сомневался, что никакого преступления не совершил. По ее настоянию на него завели "дело". Он не только был уволен с работы, исключен из партии, но за "грубое нарушение" трудовой дисциплины получил еще пять лет ссылки. Впоследствии, как вольнонаемный, работал мастером на шахте Кадала, там, куда были сосланы западные украинцы. Поскольку он не являлся "социально-чуждым элементом", его назначили их начальником. Нет сомнения в том, что там он выполнял всевозможные задания своих бывших товарищей по работе.

Вспоминается свадьба сестры моей жены Клавдии Шмаковой. Она выходила замуж за старшего лейтенанта авиации Николая Петрушенко, и на этот брак ею было получено специальное разрешение, конечно, не письменное, а устное, от отдела кадров МГБ.

Свадьба проходила с большой помпой, пригласили нового начальника отдела "В", подполковника Семакова. Подняв тост за здоровье и счастье новобрачных, он сказал следующее:

И жених, и невеста нами проверены, мы рады, что они входят в нашу офицерскую семью, и убеждены, что они станут достойными членами этой славной семьи.

Когда-то в царской России закон не разрешал офицеру жениться без согласия командования.

Тот же закон, по существу, действовал и в МГБ, под пристальным оком которого каждый из чекистов находился до последнего своего вздоха.

Еще с дореволюционных времен Читинская область была местом ссылки политических заключенных. Эту славную традицию царского самодержавного правительства продолжала советская власть. Я уже рассказывал, что сюда, на вечное поселение, были отправлены десятки тысяч людей из Западной Украины. Среди ссыльных было также много грузин и армян, высланных в Забайкалье после второй мировой войны. Они вели широкую переписку с родными, все их письма, естественно, проверялись, и для негласной работы над этими письмами из Армении в читинское отделение "ПК" был направлен коммунист Живокьян, в прошлом в течение многих лет находившийся на партийной работе. Хорошо помню: то был образованный, интеллигентный человек, и этой своей интеллигентностью он выделялся из среды работников цензуры.