Чтение онлайн

Весьма показательной в этом смысле была также история полковника Протасенко, начальника второго отдела. Всюду и везде он проявлял активность, чаще других выступал на партсобраниях, высокопарно говорил о высоких требованиях, которые партия предъявляет советским чекистам. Протасенко любил щегольнуть знанием трудом классиков и, понятно, отца-основателя ЧК Феликса Дзержинского. Вслед за нашим общим шефом, правда, не без малозаметных искажений, он обожал повторять: "Чекист должен иметь горячее сердце, чистые руки и чистую совесть". Если бы он так назойливо не выскакивал где нужно и не нужно, я бы наверняка не запомнил, как кончилась его карьера.

Полковник Протасенко был обвинен не более, не менее как… в присвоении государственных средств. Во время обсуждения его персонального дела на партийном собрании выявились любопытные детали. Всем сотрудникам органов госбезопасности известно: их всемогущее министерство располагает солидными суммами так называемых "неподотчетных средств". Эти деньги чекисты распределяют как они считают нужным, никого не ставя в известность, на что они истрачены, кому именно вручены. Что ж, не секрет, куда они шли, эти иудины серебреники: прежде всего их получали за известные услуги тайные осведомители МГБ — КГБ. Кроме того, их употребляли на всякого рода непредвиденные расходы своих сотрудников, водивших в рестораны "нужных" людей, разъезжавших на такси и т. п. Вот эти-то неподотчетные деньги как раз и присваивал верный чекист, рыцарь без страха и упрека полковник Протасенко. Нет сомнения в том, что и другие ответственные работники органов грели руки на подобных махинациях и что поэтому делишки бравого полковника никогда бы не были раскрыты, если бы под него не начал подкапываться сам начальник областного управления МГБ. По его указанию провели тайную ревизию неподотчетных средств, в результате которой и были вскрыты злоупотребления Про-тасенко.

На партийном собрании, главным "героем" которого он оказался, Протасенко даже не пытался сохранить подобие чувства собственного достоинства. Он увиливал от ответов, скрытничал, подличал, ссылался на секретность своей работы, вспоминал старые заслуги, взывал к чувству справедливости товарищей. Его поведение еще больше восстановило "честных" чекистов против него. Один за другим выступали они и в один голос клеймили лгуна. Впрочем, весь пафос их речей прежде и прежде всего объяснялся древним, как мир, инстинктом, повелевавшим пнуть ногой лежачего: в МГБ этот фашистскочекистский инстинкт был развит, как нигде.

Подобные расправы с неугодными проходили в порядке так называемой партийной критики. Вроде бы честно, открыто, благопристойно. Между тем, они являлись ничем иным как жестокой борьбой за безбедное существование, за карьеру, за личное благополучие. Характерно: сам начальник МГБ на том собрании не проронил ни слова, хотя все знали, что именно он единственный его инициатор и вдохновитель. Словом, Протасенко был исключен из партии, уволен из органов, но, несмотря на присвоение огромных сумм, под суд его не отдали. Объясняется это просто: судить чекиста-казнокрада — значит запятнать честь мундира советских органов. Кстати, точно такая же практика принята в высших кругах правящей коммунистической партии Советского Союза: достаточно вспомнить бравшего взятки крупными бриллиантами Мжаванадзе, бывшего первого секретаря ЦК компартии Грузии. Его с почетом проводили на пенсию, предоставили дачу под Москвой, подальше от глаз родного народа, которому многое, очень многое он мог бы поведать…

Чем больше думаю о былых временах, тем отчетливей понимаю: мы, сотрудники МГБ, жили какой-то призрачной, потусторонней жизнью. Мы не могли себе позволить иметь друзей, говорить, что в голову взбредет, ездить куда хочется, даже случайных любовниц заводить или просто флиртовать.

В конце сороковых сотрудники "ПК", как правило, вместе отмечали все праздники. В "складчине" принимало участие и начальство. Собирались мы на квартире нашей сотрудницы Гришиной, чей муж был негласным сотрудником пятого отдела. Наши жены все заранее приготовляли, столы ломились от яств и напитков. Конечно, вели мы себя тихо, соответственно занимаемому нами положению: веселились, танцевали, фотограф "ПК" Солодухин фотографировал всех на память… Словом, казалось бы, придраться не к чему.

Но вот в 1950 году, сразу же после встречи нового года, нас собрал у себя Новицкий. Он сказал, что о нашей новогодней пирушке стало известно в областном управлении МГБ, что за организацию этой встречи его крепко поругали и категорически запретили впредь проведение любых "сборищ". Начальник отдела и другие ответственные сотрудники из областного МГБ недоумевали, как это он, начальник отделения, который должен подавать пример в соблюдении правил конспирации, согласился участвовать в общих вечерах негласных сотрудников и даже допускал их фотографирование. Ему же должно быть хорошо известно, что массовые снимки тайных сотрудников делать ни в коем случае не разрешается.

На том наши веселые пирушки прекратились.

Само понятие "дружба" исключалось там начисто. Можно даже сказать определеннее: отношения между сотрудниками базировались не на верности и дружбе, а на пренебрежении к этим понятиям, идеалам. Дух непрекращающейся взаимной подозрительности властвовал в нашей среде самодержавно. И в нашей "буче боевой, кипучей" царил страх: каждый боялся слежки, подсиживания, доносов, процветавших, наверное, пышнее в нашем учреждении, чем в других, потому что у нас было за что "бороться". Чины, звания, путевки, премии, отпуска, командировки, оклады — все, решительно все у нас было выше, а потому завиднее, желаннее. Поэтому никто из нас не имел гарантии на неприкосновенность, и "дамоклов меч", который нами был занесен над головами других, мог поразить и любого из нас…

Как же "карающий меч революции" оборачивался против нас? Кое-какие примеры я привел выше. Но есть и примеры пострашнее. Они, в общем-то, описаны, в литературе. Вспомните судьбу многих "славных чекистов", уничтоженных своими же коллегами по приказу свыше или даже без оного — за "предательство", "шпионаж", за другие грешки или безо всякой вины вообще. Не о них речь. Я располагаю другими примерами, которые и приведу здесь в качестве доказательства бесчеловечности, жестокости, глупости и тупости органов госбезопасности Советского Союза.

Во время борьбы с "космополитизмом", когда от всех нас требовалось проявление высочайшей бдительности для выявления космополитов и антипатриотов, из органов без всяких видимых оснований были уволены начальник второго отдела подполковник Ропский (его дальнейшая судьба мне неизвестна) и начальник отделения этого отдела майор Голуб. С майором Голубом я был хорошо знаком, и хотя мы работали на разных участках, иногда встречались и обменивались несколькими дружескими словами. Способствовало этому то обстоятельство, что он почти всегда носил штатскую одежду. Однажды мы вот так, случайно, вновь встретились на улице. Он очень обрадовался и, вроде бы шутя, сказал: "Вот и прекрасно, что я тебя вижу. Нам обязательно надо попрощаться". Ему было известно, где я работаю и почему избегаю появляться в общественных местах, вот почему он предложил занять в ресторане отдельный "кабинет", где можно будет свободно поговорить. Я заметил, что вид у него жалкий, подавленный. И все же его рассказ оказался для меня в высшей степени неожиданным. Но в его искренности сомневаться не приходилось. Выпив "для храбрости", Голуб со мной заговорил вполне откровенно и "под большим секретом" рассказал, что оба они, он и подполковник Ропский, уволены из органов и исключены из партии без всяких оснований, только за то, что "борцы против космополитизма" обязаны были и в своих рядах обнаружить и "обезвредить" хотя бы парочку врагов. Тут он произнес на идиш: "Вас кэн мэн махн?" (Что поделаешь?) и горестно пожал плечами, после чего добавил, что теперь с волчьим билетом должен возвращаться на родину, в Киев.

Вот такой был казус, и я тогда пожалел "беднягу". Очень скоро, однако, жалость испарилась: я понял, сколько дел состряпали эти двое на невинных людей за время своей работы в МГБ, сколько жизней искалечили. Жалеть их только за то, что они были евреями? Дико ведь, неправда ли? Два еврея возглавляли деятельность самого оперативного отдела управления МГБ, откуда людей отправляли не в Киев, на родину, а прямехонько на острова архипелага ГУЛаг. Ведь им же еще сказочно повезло: не пытали их, не судили за совершенные беззакония, а просто-напросто выгнали взашей — гуляй, делай что хочешь.

Помнится, вместе со мной в отделении "ПК" работали сестры-комсомолки Нина и Тамара Даниловы. Обе были активистками, хорошо занимались в сети партийного просвещения, с удовольствием посещали комсомольские собрания, выполняли какие-то общественные поручения. У обоих были идеально чистые анкеты. Мать жила вместе с ними, отец, как явствовало из документов, погиб в годы Отечественной войны в борьбе с немецкими фашистами. Мало ли было в те годы подобных судеб! Но вот в 1950 году в ясном небе грянул гром. Неожиданно на их имя из Западной Германии пришло письмо: отец, оказывается, жив, а не убит, был в плену, а после окончания войны оказался в ФРГ. Одолела его ностальгия, соскучился за детьми, вот и спрашивал у жены и дочерей совета, как ему быстрее вернуться к ним — в семью, домой.