Чтение онлайн

Ну конечно же, я — первый среди желающих принять прежнее польское подданство. Это ж первый шаг на пути к осуществлению моего заветного плана!

После предварительной информации в ОВИРе я официально подал все документы на выезд в "братскую Польшу" и довольно быстро получил заветное разрешение.

Должен сказать: когда я подавал свои документы, у меня не было ни малейшей гарантии, что и меня, бывшего тайного цензора, выпустят на основании соглашения о репатриации. Помните анекдотик: "Граждане, желающие выехать в Израиль, внимание! Поезд на Магадан отправляется через десять минут со второго пути!" Разве не могли родные органы и мне организовать поездочку не на Запад, а на Восток?

Для того, чтобы понять, почему этого не произошло, необходимо сказать еще несколько слов об обстановке, сложившейся в то время в СССР. Шел 1957 год. "Оттепель" была в разгаре.

И хотя она не была такая, как ожидали, но все же без нее не было бы восстания в Венгрии, волнений в Польше. Да и в СССР КГБ потерял на время свою прежнюю силу, его сотрудники трепетали перед сыпавшимися на них обвинениями в беззакониях и других преступлениях. В его рядах появилась неуверенность, даже растерянность, а это наложило печать на последующие события… Во избежание лишних осложнений, никто из них не решался брать на себя ответственность за нарушение такого важного документа, как соглашение с братской страной. Вот почему они сейчас старались быть только исполнителями приказов и это соглашение добросовестно выполнялось. Конечно же, подписывая соглашение, советские руководители не предполагали, что среди желающих "репатриироваться" могут оказаться такие птички, как я. Вне всякого сомнения, КГБ знал о моей прошлой деятельности и не был заинтересован в моем выезде из СССР, ведь я знал все о "черных кабинетах", и нельзя было допустить, чтобы вместе со мной уплыли за рубеж и сведения об этом секретнейшем учреждении. Вся дальнейшая деятельность КГБ свидетельствует о том, что он понял свою ошибку и пытался ее исправить. Мне все же удалось обхитрить их. Есть же и подлинное еврейское счастье, а не только то, горькое, о котором столько сказано и написано…

Своим выездом за пределы СССР я не преследовал цель повышения своего жизненного уровня. В Союзе я жил в достатке как в годы моей службы в цензуре, так и в годы моего пребывания на ответственном посту в блаженной памяти артели "Шкиряник". Хо-хо-хо! В переводе с украинского это слово буквально означает "шкурник", хотя следует под ним подразумевать другое, более почетное понятие, а именно — "кожевенник". Нет, шкурником я никогда не был. Более того, подавая документы на выезд, я хорошо понимал, что нигде не буду жить в таком достатке, как в Советском Союзе. Но не хлебом же единым жив человек, черт возьми! Невозможно, нестерпимо жутко жить постоянно под микроскопом неких "высших сил", которым мало того, что они следят за твоими действиями, им еще и образ твоих мыслей важен. А чтобы изучить его, у них есть все возможности, уж это-то я прекрасно знал на своем собственном редчайшем опыте.

К тому же, я знал, что из Польши евреи могут свободно выехать в Израиль. А ну как повезет и мне! После всего пережитого очутиться в подлинно демократической стране, где без боязни можно делать и говорить все, что хочешь, не опасаясь никаких последствий. Да не в какой-нибудь, а в собственной, еврейской стране предков. Я не знаю ее языка, что ж, придется учиться. Может, Бог даст, дети будут, так пусть растут вдали от ужасов советского тоталитаризма, от всевидящего ока КГБ.

Забегая вперед, скажу, что мои надежды полностью оправдались. Более двух десятков лет прожил я в этой стране, и никто ни разу не спросил меня о том, где я раньше работал, чем занимался, каковы мои политические взгляды. Никогда и нигде я не заполнял унизительных анкет, не писал униженных заявлений, не ждал разрешения на прописку… Вот когда я понял, в: каком кошмаре провел семнадцать лет жизни в СССР!

После получения разрешения на выезд, в соответствии с установленным порядком я явился в горком партии, где сдал свой партийный билет. Тогда-то секретарь горкома и прочитал мне свою глуповатую лекцию о необходимости говорить правду, только правду о Советском Союзе. Надеюсь, никто не упрекнет меня в том, что я отнесся без должного внимания к его наказу.

Теперь мой отъезд ни для кого уже не являлся секретом. Тут-то и начались события, которые я, наверное, обязан был заранее предусмотреть. Вмешались органы КГБ, те самые, которым я так честно и преданно ранее служил. Догадываясь о моих настроениях, о моей "симпатии" к ним, они не решились на личную встречу со мной, а стали действовать через мою жену. В мое отсутствие люди в штатском однажды пришли к нам и беседовали с ней. Потом эти посещения участились. Жена, понятно, рассказывала мне о них, и я все явственнее стал ощущать, как над моей жизнью нависает опасность. По свидетельству жены, один из непрошенных визитеров сказал: "Конечно, у вас имеются все документы на выезд, и вы имеете право уехать вместе с мужем. Но подумали ли вы о том, что будет с вашими родственниками? Вы ж прекрасно понимаете, что мы не сможем больше оказывать им доверие. К тому же, вы русская, член партии, бывший сотрудник органов. Что может связывать вас с Израилем?"

То, что из Польши я уеду в Израиль, ни у кого из них не вызывало сомнения. Они "по-дружески" советовали моей жене повлиять на меня и предотвратить мой отъезд из СССР. Мне был обещан возврат партбилета и соответствующая руководящая должность.

Мы с женой прожили вместе долгие годы, жили душа в душу, поэтому все ухищрения гебешников не могли оказать на нее влияния, настроить ее против меня. Но оба мы хорошо знали, какими последствиями грозит ее эмиграция остающимся родственникам. Ведь почти все они занимали ответственные посты. На них-то и обрушится месть сотрудников комитета госбезопасности. Жена колебалась, переживала, мучилась, ей не хотелось расставаться со мной. Она понимала, что мне уже ни в коем случае нельзя оставаться в стране, что никаким обещаниям органов верить нельзя, их уступки носят исключительно временный характер, для них я уже изменник родины и поэтому мне надо уезжать, причем по возможности быстрее…

А я тем временем скрытничал, осторожничал как только мог. Знакомые в городе часто останавливали, расспрашивали меня о времени выезда. Зная, что любой мой ответ становится достоянием КГБ, я отвечал уклончиво: "Не знаю еще" или "Сам не знаю, выеду ли вообще", чтобы такие ответы звучали правдоподобно, никаких приготовлений к выезду я не делал. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не давать КГБ поводов для решительных действий, создать у ищеек впечатление, что в конце концов я все же поддамся уговорам и останусь в стране. События ускорил неожиданный приезд в Дрогобыч сестры моей жены, упомянутой уже Клавдии Петрушенко, работавшей прежде вместе с нами в читинской цензуре. В то время она вместе с мужем проживала в Мелитополе. О нашем предполагаемом отъезде в Польшу мы ей не писали, поэтому были немало удивлены ее неожиданным появлением — без мужа, с ребенком. Еще более удивились тому, что ей уже все известно о наших намерениях. Правда, всем своим видом она старалась подчеркнуть, что ничегошеньки не знает, но так было только вначале. Потом она открылась. Заметно волнуясь, не зная, с чего начать, заговорила, обращаясь одновременно ко мне и к жене: "Скажите, чего вам не хватает? — Тут она взялась непосредственно за меня. — Леня, дорогой, скажи мне, чего ты хочешь? Квартира у вас хорошая, обстановка тоже, вы неплохо зарабатываете, всем обеспечены… Я тебя, Леня, просто не узнаю. Что с тобой приключилось? Что ты надумал? Ведь ты прекрасно знаешь, что будет с нами, если только вы уедете…

Она умоляла меня опомниться, никуда не двигаться, при этом все била на то, что станется с ними, моими родичами. О том, что со мной сделали, она как-то позабыла. Ничего определенного я ей не сказал, понимая, что приехала она не по собственному почину. Но про себя решил: надо ускорить события, пока не поздно.

Я понимал, каково приходится моей жене от подобных разговоров. Она переживала за своих родственников, я — глядя на нее. Наверное, в те дни я постарел на несколько лет… Но обратного пути не было.

Мука кончилась трагически. Долг победил любовь. Не выдержав, моя жена решила остаться — ценой развода со мной. Я — той же ценой — принял решение ехать в одиночку.

Понимая, что органы КГБ способны на любые пакости, я решил уехать тайно, не попрощавшись ни с товарищами, ни с соседями, ни даже с сестрой жены. После полуночи, когда город давно уже был погружен в глубокий сон, чуть ли не по-воровски я вышел из дому с небольшим чемоданом в руках. Недалеко, в условленном месте, меня ждало такси. Жена провожала меня до самой границы. Почти всю дорогу она плакала. Я ехал молча, крепко стиснув зубы. Настроение было поганое. Даже говорить не хотелось. Да и о чем говорить, когда все было ясно без слов!? В ту ночь, по дороге к государственной границе СССР, мы оба — я и моя жена, столько лет прожившие в мире и согласии, как бы перестали существовать друг для друга. Стена отчуждения выросла между нами, а возвел ее все тот же мастер — строитель и разрушитель — КГБ. Будь ты проклят ныне и присно и во веки веков!

И все же какие-то ниточки еще связывали нас, что-то теплилось в окаменевших сердцах. Когда поезд тронулся, я высунулся в окошко и в последний раз взглянул на женщину, которую любил. Она шла за вагоном, утирая обильно струившиеся слезы. Сердце сжалось от боли. "Прощай и прости!" — крикнул я ей, но она, конечно, моих слов не расслышала.

Никогда больше я ее не увижу. Даже туристом я не смогу поехать в Советский Союз! Границы этой прекрасной и чудовищной страны для таких, как я, — на замке…

В Польше я рассчитывал немедленно оформить документы на выезд в Израиль, ведь "народная, социалистическая" Польша мало чем отличалась от антинародного, тоталитарного великого соседа своего. Однако, к моему удивлению, в выезде мне было отказано. Что ж, решил я, надо переждать, дождаться подходящего момента. Чтоб зря не терять времени, я, несмотря на то, что никогда физически не работал, поступил на завод. Такой шаг имел еще одну положительную сторону: я как бы уходил из поля зрения народной польской "дефензивы", несомненно связанной с советской госбезопасностью. Какое-то время тихо, мирно трудился, осваивая благородное токарное ремесло, потом сделал очередной "заход" в польский ОВИР. И опять отказ.