Чтение онлайн

И еще одно страшное разочарование! Те самые люди, которые вчера еще улыбались мне, хлопали по плечу, советовались, брали взаймы десятку или просили рекомендацию для вступления в партию, — сегодня смотрели на меня как на пустое место. Я видел: никакого восторга от встречи со мной они не испытывают, напротив, она им крайне неприятна, что они и демонстрируют своим подчеркнуто официальным ко мне отношением, нескрываемым желанием удалиться побыстрее, ни слова не сказав по существу моего несправедливого увольнения из органов. В этот день я увидел безразличие, низость, трусость, отсутствие чести или человеческого достоинства. Вот так коммунисты! Все ж они отлично знали, что евреев увольняют исключительно за то, что они евреи, почему же никто из них не сказал хотя бы слова утешения? Не на партийном собрании, нет, а наедине, с глазу на глаз! Никто! Что, ничего человеческого партия не разрешала своим членам хранить в сердцах? Именно так! Это было мне известно, вот почему я и не осуждаю их. Генеральная линия партии не дает возможности коммунистам отклоняться от нее. Тот, кто нарушит это основополагающее правило, дорого заплатит за самовольство. Но что в Советском Союзе означает понятие "единодушие", "полное единство взглядов! " или "железная партийная дисциплина".

Больше всего я искал встречи для разговора с глазу на глаз с Верой Галицкой, женой начальника отдела кадров подполковника Бугая. Она работала в "украинской группе" и, как я уже говорил, дружила со мной и моей женой. Наконец встреча состоялась. Вера держала себя сдержанно, осторожно, волновалась. Чувствовалось, что она боится проронить лишнее слово. Зная, разумеется, всю правду, она, тем не менее, избегала о ней говорить. Я тоже не напрашивался на "лишние" разговоры. Зачем доставлять людям неприятности? Под конец она все-таки не выдержала. Провожая меня, как-то жалобно, негромко проговорила:

"Леопольд Ионасович, вы знаете, что я вас уважаю, поэтому не думайте о нас плохо. К вашему увольнению муж непричастен, предотвратить его он тоже был не в состоянии. Прошу вас ни о чем меня не спрашивать, даже того, что я сказала, я не должна была говорить…"

Мне кажется, комментарии к этому искреннему признанию излишни.

Не мог я уехать из Читы, не попрощавшись также с начальником отдела "В" подполковником Семаковым, тем самым, который так меня ценил. Мне нетрудно было заметить, что мой бывший начальник старается избежать встречи: то он ссылался на срочное совещание, то на отсутствие свободного времени. Ясно, что разговор со мной ему — что нож в сердце. В конце концов он вынужден был сдаться. Однако встретиться со мной наедине почему-то не захотел, пригласил еще и мою жену, продолжавшую работать в его отделе.

Когда мы вошли в его кабинет, он вежливо поднялся нам навстречу. Вид у него был приветливый, он старался шутить, хотя видно было, что вся его приветливость наигранна. Семаков расспрашивал нас о наших планах на будущее, что-то еще лепетал, но так как ясно видел мое настроение, вдруг, опустив глаза, попросил не задавать ему "лишних" вопросов, заметив при этом, что я сам должен понимать обстановку и причину увольнения. Спустя некоторое время все же произнес то, что я хотел от него услышать:

"Вы с Ривой Львовной уезжаете, а я остался без двух лучших сотрудников и вряд ли найду соответствующую замену".

Нет, не все мои бывшие коллеги были законченными мерзавцами. Подлецами их делала партия, довершали воспитание органы, требовавшие подавления любого человеческого чувства, теплящегося в сердце их сотрудника.

Чем меньше человек был связан с этими "высокими сферами", тем свободнее проявлялись его человеческие качества. Доказательством могут служить наши уборщицы.

Несмотря на почтенный возраст, их не величали по имени-отчеству, а просто — Шура, Маруся и т. д. Так вот, lllypa, уборщица военной цензуры № 115, приютила у себя человека, находившегося в ссылке после отбытия срока заключения. Она кормила его, приодела, словом, вернула к жизни. Конечно, органам об этом стало известно, и от нее потребовали прекратить всякие связи с "врагом народа". Шура стала уверять, что ее подопечный — хороший человек, но обижен судьбой, и она не может, не имеет права выгнать его как собаку. Тогда было решено ее уволить. Уходя с работы и прощаясь со мной, она шутя бросила: "У меня дома тоже Абраша, и я его не брошу. Он хороший человек и, думаю, тоже меня не обидит…"

Уборщицу из "ПК" звали Марусей. После войны она приехала из колхоза к родным в Читу и ее приняли на работу уборщицей в военную цензуру № 115, а после ликвидации этого отделения перевели в "ПК". Когда потребовался плотник для сооружения стены, отделяющей "ПК" от почтамта, она порекомендовала начальству человека из своего бывшего колхоза. И действительно, тот плотник отлично справился с порученным делом. Вот почему его оставили в "ПК" в должности вахтера. Вскоре он женился на Марусе, и оба продолжали исполнять свои обязанности в "ПК". Когда я, уходя с работы, прощался с ними, я заметил в глазах Маруси слезы. Она их не стеснялась. Утираясь платком, пожелала мне всего хорошего:

— Не поминайте лихом!

Вот и поминаю я добром добрых людей, нашедших в тяжкое для меня время хотя бы слово утешения.

После завершения всех дел уволилась с работы моя жена. Наступил день отъезда. Я был рад прощанию с Читой. Нет худа без добра, как говорят в народе. Я потерял "хорошую работу?" Черт с ней вместе со всеми собачьими обязанностями, которые она на меня накладывала! Найду другую. Зато я приобрел свободу. Не будет больше надобности прятаться, таиться, лгать, изворачиваться. Больше у меня не будет двойной жизни. Я могу ехать куда глаза глядят, и никто не вправе мне указывать, что делать, а что не делать. В выигрыше оказался я, а милые органы — в явном проигрыше. Пусть еще поищут таких дураков, как я, готовых трудиться день и ночь, не пьянствующих, не бегающих за бабами. А в перспективе у меня нечто такое… Дай только Бог, чтоб все задуманное исполнилось!

Родной Дрогобыч встретил меня с прохладцей. Конечно же, антисемитизм разгуливал и здесь, и потребовалось два месяца, пока горком партии направил меня как коммуниста на работу — заместителем председателя артели "Шкиряник".

"Шкиряник" так "Шкиряник"! Почему нет? В начальстве хожу. Ведь вот какую оплошность допустили органы: с работы меня турнули, а из партии нет. Стало быть, я еще в привилегированных, устраиваюсь с помощью горкома — скрежеща зубами, он обязан меня, еврея, пристроить. Не волнуйтесь, товарищи большевики, недолго я вам еще буду мозолить глаза!

Теперь я был совершенно другим человеком. Уроки, преподанные партией и органами, пошли мне впрок: к работе я относился без малейшего энтузиазма, никакой инициативы не проявлял, копил силы и деньги для "последнего и решительного боя".

Многие задавали мне вопрос: как это меня, бывшего негласного сотрудника советских органов государственной безопасности, выпустили за рубеж страны социализма? Как это посчастливилось мне получить разрешение на выезд? Ведь таких, слишком много знающих, они не выпускают!

Все верно. Мне и самому порой кажется, что только Божий промысел помог мне. Впрочем, существует еще и такое понятие, как еврейская хитрость, которая, ей-Богу же, переборит знаменитую русскую смекалку. Но все это софизмы. На деле же бывают моменты, когда решаются самые, казалось бы, неразрешимые вопросы. Надо лишь уметь выбрать момент, знать ходы и выходы.

Так вот, советским людям должно быть хорошо известно, что в политике первого в мире социалистического государства, благодаря "мудрости" вождей, подобных недоброй памяти И. В. Сталину, случались виражи, которые ни один здравомыслящий человек не в состоянии был бы предугадать. Вот пример. Кто мог знать в 1939 году, что вождь мирового пролетариата заключит позорную сделку со своим злейшим врагом — вождем мирового фашизма, что два хищника растерзают лакомую добычу — Польшу, а потом насмерть передерутся?

Кратко проанализируем положение в СССР в 1956 году. Период хрущевской либерализации в стране. Одновременно — советская интервенция в Венгрию, где было жестоко подавлено вооруженное восстание маленького, но гордого и свободолюбивого народа. А тут еще волнения в вечно неспокойной Польше, вследствие которых к власти пришел Гомулка. Стремясь успокоить разбушевавшихся "братьев", Советский Союз торопливо и необдуманно (думаю, впоследствии советские вожди не раз кусали себе локти за этот опрометчивый шаг) подписал соглашение с Польшей. Один из пунктов этого соглашения говорил о репатриации в Польшу всех ее бывших граждан польской и еврейской национальности (слава тебе, Гомулка!), проживавших до 1939 года в Речи Посполитой, которым по разным причинам не разрешали до тех пор вернуться на родину или у которых возможности для этого не имелось. Советский Союз брал на себя торжественное обязательство облегчить и ускорить репатриацию всех желающих.