Чтение онлайн

Когда они наконец пришли в Тус, он был схвачен и помещен в кангу, так как Коргуз еще в орде договорился со своими министрами, что [по их возвращении] Шараф ад-Дин будет помещен под стражу, а его преступления будут расследованы. Шараф ад-Дин признался во всем, и, чтобы сообщить об этом, ко двору был послан гонец. Не успел гонец преодолеть полпути, как случилась смерть Каана, и дороги были закрыты, а двери зла открыты. Он повернул назад и явился к Коргузу. Тем временем Шараф ад-Дин содержался в заключении, и его время от времени вверяли попечению очередного мелика. И когда он был помещен в темницу и закован в цепи несчастья и муки, подобно Абу Лахабу, женщина-носильщица дров [1496] , то есть его жена, послала гонцов ко дворам принцев с сообщением о постигшей его участи. Некоторые из них были задержаны по дороге и не смогли достичь места назначения, но одному из них удалось добраться до двора Улуг-Эф; и случилось так, что в то время были назначены эмиры, чтобы доставить Коргуза, теперь же им поручили еще и дело Шараф ад-Дина. Однако к тому времени, когда они прибыли в Тус, Шараф ад-Дина уже передали в руки Махмуд-шаха из Сабзавара для совершения казни. А Махмуд был известен слабостью своего ума, своим полным невежеством, своим неповиновением приказам и запретам Всевышнего и своим преступным поведением (ibahat), когда он захватывал добро и проливал кровь мусульман; и замысел был таков, что если бы какой враг выдвинул обвинение и против него, его тоже можно было бы привлечь к наказанию и таким способом одним выстрелом убить двух зайцев и одним разом избавиться от двух негодяев. Однако поток несчастий народа Хорасана еще не исчерпал себя, и на дне чаши еще оставался один глоток вина бедствия, и не успело это благое дело свершиться, как стало известно о прибытии посыльных. В качестве меры предосторожности Коргуз отправил в Сабзавар человека с указаниями приостановить исполнение приговора Шараф ад-Дина и ничего не делать в спешке, — но «несчастья случаются из-за промедления», и записано, что Али (мир ему!) сказал: «Я познал моего Бога, отказавшись от намерений и отменив решения». Махмуд-шах увидал, что нрав мира теперь находился в согласии с его собственными мыслями, что меч мятежа был вынут из ножен века, что спящая Вражда был разбужена, а младенцы Дни устали от послушания своей матери — Спокойствию. И потому он стал оказывать Шараф ад-Дину почет и уважение. Когда прибыли посыльные, они арестовали Коргуза и отправили гонца за Шараф ад-Дином. Гонец доставил его назад, и не успел он прибыть, как вновь простер руки угнетения и жестокости, подвергая гонениям вождей и плохо обращаясь с народом. «Горбатого могила исправит» [1497] . И он нарушил договоры и соглашения, которые заключил с Двором Могущества и Славы в дни уединения и ночи горя. И сказал Господь Всемогущий: «А кто нарушит, тот нарушает только против самого себя» [1498] . Он стал вымогать деньги у жителей и, собрав столько, сколько смог, вместе с посыльными отправился ко двору.

Придя в Улуг-Эф, он хотел, чтобы они с Кургузом оспаривали свое дело в яргу. Однако Коргуз так выбранил [1499] его, что его язык онемел [1500] , а его дух был заперт на засов [1501] смущения и позора. Тогда один из эмиров, обратившись к нему, сказал: «Это несчастье постигло Коргуза из-за того, что было доложено о какой-то его ошибке или случившейся у него недостаче. Не из-за твоего хитроумия попал он в эту беду. И лучше бы тебе /274/ просить прощения, а не затевать вражду, ибо если с него снимут это обвинение, ты не сможешь с ним тягаться».

Оттуда они отправились к Туракине-хатун, которая по причине старой обиды не пожелала позаботиться о Коргузе и разрушила его надежды, в то же время одаривая бесчисленными милостями эмира Аргуна и оказывала ему великое уважение. И благодаря эмиру Аргуну дела Шараф ад-Дина были приведены в порядок. Он получил мандат [1502] и определил размер недоимок в Хорасане и Мазендеране в четыре тысячи золотых балышей, которые он подрядился собрать. И он вернулся назад в свите эмира Аргуна и, прибыв в Хорасан, стал управлять всеми финансами.

Эмир Аргун также передал в его руки все другие дела, но когда он прибыл в Дихистан, за ним послали от Бату. Благодаря заступничеству и влиянию эмира Аргуна, а также потому, что нужно было собрать недоимки, он вновь избежал падения в бездну, поскольку, хоть его и привлекали несколько раз к суду, но не было другой стороны, которая бы выдвинула против него обвинение. Когда он вернулся, эмир Аргун отбыл в Тебриз, и он не натягивал поводья, пока не прибыл туда и не соединился с ним. Пока Коргуз был жив, он не мог отважиться на большое дело, но когда он получил известие о его смерти, он взялся за то, чего требовали от него его глупое тщеславие, и нечистые помыслы, и то, что было дано ему от рождения и составляло часть его души, а именно раздул пламя деспотизма и замыслил измену.

А что до налогов, которые он подрядился собрать, то ни в одной местности не оставалось ничего, с чего можно было бы законным образом (bi-vajh-i-mu?amala) взять и сотую их часть, и он начал захватывать и отбирать имущество и назначил сборщиков налогов в каждую из земель каждой отдельной (musamma) /275/ провинции; и сутью написанных им указаний было, чтобы они никого не щадили и никому не делали поблажек, но требовали денег у богачей, поскольку ему нужно было золото, а не счета или расписки. И они забирали все, что могли, у тех, у кого было какое-либо имущество, а сам он устроил свою ставку в Тебризе и приступил к управлению финансами этого края. Он обложил мусульман налогом, невыносимым и непосильным для каждого в отдельности (musamma), благородного и простолюдина, правителя и управляемого, богатого и бедного, добродетельного и безнравственного, старого и молодого; и назначил нескольких нечестивцев управляющими, чтобы они склонили головы могущественных к ногам унижения. Кое-кто из праведных служителей Всевышнего, которых эти чуждые религии люди освободили от дополнительной дани (mu’an va ?avarizat) и на которых они взирали с почитанием и уважением, обратились к ним с советом и предостережением и просили, чтобы жителей города в целом и их самих в частности освободили от этих тягот. Однако он принял их с презрением и обратил к словам истины неслышащее ухо.

Вместо этого он удвоил взимаемый с них налог и настоял на его получении. Всевышний и Всемилостивый Господь сказал устами Ноя (мир ему!): «И поистине, всякий раз как я их призывал, чтобы Ты простил им, они вкладывали свои пальцы в уши, и закрывались платьем, и упорствовали, и гордо превозносились» [1505] . И часто случалось так, что вдовы и сироты, с которых не взыскивается по закону Господа и не берется дань согласно ясе Чингисхана, приходили к нему просить милости, а он распускал язык брани и оскорблений и закрывал путь милосердию и снисхождению, возлагая на их чело руку недружелюбия, и они уходили разочарованными и неудовлетворенными. /276/ Тогда эмир Аргун приказывал выплатить ту сумму, с которой они не соглашались, из своей собственной казны. И в городе к самым Небесам поднимались вопли женщин и причитания сирот, мольбы добродетельных и жалобы безнравственных, крики о помощи угнетаемых и проклятия бедняков. В каждом углу терпели муки; в каждом доме поселился чужеземец; в каждую семью был назначен управляющий; и не мог этого ни страх перед Богом остановить, ни упреки и позор перед всем миром предотвратить. И об этом положении сказал покойный Саид Муджтаба в следующих строках:

Чисто выметя пол Тебриза, он отправился оттуда в Казвин, который есть город униатов и граница ислама [1506] . Он прибыл в месяц рамадан 642 года [февраль 1245] и поселился во дворце мелика. И к нему призвали первых людей, и каждому из них он назначил налог отдельно (musamma), держа их на крыше дворца без пищи и воды; и не выпускал их во время ифтара [1507] , и никому не позволял приносить им пищу. Он назначил сборщика налогов каждый квартал и поставил над народом толпу низких негодяев, которые за два каравая сожгут сотню человек; и так было достоинство благородных людей втоптано в пыль унижения, а их имущество и доброе имя развеяны по ветру; и он возложил непосильное бремя и на больших, и на малых. Из-за наказаний пытками и увечьями стоны и мольбы несчастных поднимались к высокому небу. И все же брат не мог выразить сострадание брату, хоть и видел его на костре, и отец не мог облегчить участь сына, и родственник не мог помочь родственнику, хотя тот истекал кровью. В первые дни пребывания там Шараф ад-Дина народ испытал «тот день, как убежит муж от брата, и матери, и отца» [1508] . И сколько людей /277/ заложили свободу своих детей и продали самих себя в рабство! Человека, находящегося на смертном одре, обложили незначительной суммой. Когда он умер и его приготовили к погребению, сборщики налогов вернулся и потребовал ее уплаты, и поскольку больше ничего не было, они забрали саван и оставили умершего как есть. Некоторые из слабых и бедных, не видя иного пристанища в своем в своем крайнем бессилии и беспомощности, направились к жилищу шейх-уль-ислама, цвета человечества, Джамал аль-Миллы вад-Дина аль-Джили (да явит Всевышний милость всем мусульманам, продлив его жизнь!), в надежде, что он сможет дать какой-либо совет этому низкому негодяю. Поразмыслив, тот высказал свое мнение благословенным языком и в следующих выражениях: «Темнота гнета стала ширмой, закрывающей его мрачное сердце, — и это пример того, о чем сказано: «они точно камень или еще более жестокие» [1509] , — и прячущей от него свет веры и добродетельности. Совет окажет на него то же воздействие, какое дождь оказывает на твердый камень. Тем не менее нам следует возрадоваться, ибо лучники рассвета уже выпустили рукой молитвы в цель его жизни стрелу, рана от которой еще не видна.

Однако я хочу быть вашим товарищем в этом несчастий и разделить с вами гнет, и от содержания, которое я ежегодно получаю от Верховного дивана [1510] (да останется он верховным навеки!), осталось всего пять динаров, и помимо этого во внутренних или внешних помещениях моего дома нет более ничего от сует этого мира». И он приказал принести эти деньги и отдать их им.

Забрав все, что мог, /278/ Шараф ад-Дин направился в Рей, где также ввел свои достоянные порицания порядки, которые подействовали на имущество мусульман подобно слабительному; ибо он выводил женщин с открытыми лицом и босых мужчин из их домов и захватывал их добро. Сюда прибыли сборщики налогов из других мест, таких как Исфахан, Кум, Кашан, Хамадан и др., доставив собранные ими суммы. Он велел все это доставить в Пятничную мечеть и ввести вьючных животных в ограду. В день отъезда обнаружилось, что не во что было завернуть ящики, и он лично проследил, чтобы для этой цели использовались ковры из мечети.

Отправившись в путь, он послал вперед человека, чтобы обложить непосильным налогом население Дамгана. Прибывшие сборщики налогов вешали женщин за груди, а мужчин за ноги. В конце концов, отчаявшиеся жители Дамгана обратились к еретикам и сдали им свой город. Еретики пришли и убили некоторых людей, а большинство их отвели в крепость Гирдкуш. Они разрушили цитадель, затопив ее, и сравняли ее стены с землей, посадив на этом месте зерно. Они также разорили город и все дома.

А что до Амула, Астарабада и Кабуд-Джамы, их постигла такая же участь.

Шараф ад-Дин отправил Махмуд-Шаха собрать налоги с Исфараина, Джувейна, Джаджарма, Джурбада и всех земель под управлением мелика Низам да-Дина. Из-за фанатичного отношения шиитов к суннитам и из-за давней ссоры между Махмуд-Шахом и первыми людьми Исфараина там вспыхнуло такое пламя гнета, которое не удавалось разжечь и Хаджаджу [1511] , и большая часть людей была разорена, и достоинство большинства из них было развеяно по ветру. Шараф ад-Дин также отправил посыльных в Абивард схватить мелика Ихтияр ад-Дина, поскольку у него имелись тайные планы в отношении его жизни, не говоря уж об имуществе.