Чтение онлайн

– Господа!
– обратился прокурор к публике.
– Позвольте мне огласить свидетельские показания, из которых полностью видна вина подсудимого.

Он потряс стопкой бумаг.

– Вот дневник близкого знакомого обвиняемого. В интересах безопасности я пока не могу назвать его имя, но... Слушайте, господа.

Понедельник, 18.30. Мы забивали козла во дворе, и вдруг притащился Ка... (прокурор с ироничной улыбкой обвел взглядом площадь и судейскую скамью, после чего повел рукой с бумагой в сторону скамьи подсудимых дескать, мы с вами не дети, знаем, кто такой этот Ка) - Пива хочешь? спросили мы.
– Тогда сгоняй в ларек. Ка принес два битона и начал рассказывать: - Ребя, я такой фильм вчера видел - ухохо. Он рассказал про фильм, но было не смешно.
– Из тебя рассказчик как из говна конфета, сказал я.

Вторник, 18.30. Сегодня за домино Ка пил пиво из бидона и подавился. Жадность фраера сгубила, - сказал кто-то.
– Да не, я всегда пивом давлюсь, когда прямо из горла пью, - объяснил Ка. Он начал рассказывать про своего начальника, какой он у них додик - требует вовремя приходить на работу.

Среда, 18.30. Ка прибежал как настеганый и весь вечер говорил про своего босса.
– Ребя, я его расколол, он полный додик!
– возбужденно доказывал Ка.
– Хочет лишить премии за пьянку и прогулы, ну и козел!

Адвокат начал ехидно улыбаться и приблизив рот к уху императора негромко произнес:

– Первый успех, господин подзащитный. Прокурор перепутал бумаги. Это показания Жомки по делу Фубрика, я сам их читал у него в кабинете.

Прокурор и сам почувстовал, что несет что-то не то, и поспешно свернул зачитку свидетельских показаний:

– Ну, я мог бы приводить эти вопиющие факты и дальше, но и этого достаточно, чтобы суд убедился в полной виновности обвиняемого!

Напряженно молчавшей площади все это не понравилось. Поднялся свист и громкий крик неудовольствия:

– Прокурор, ты на кого работаешь?..

На лицах членов суда тоже была печать разочарования и недоумения. Помощник прокурора спешно кинулся спасать положение.

– Ваша милость, я предлагаю заслушать по этому делу коллектив свидетелей! Девушки, выходите!
– позвал он не дожидаясь кивка судьи.

Коллективом свидетелей оказался хор фрейлин.

– Ваша милость, - обратился помощник прокурора по художественной части, - в интересах дела и с целью передачи своего эмоционального состояния, свидетели будут оглашать свои показания все вместе.

– Разрешаю, - кивнул судья.

– Маэстро, прошу!
– скомандовал помпрокурора по худчасти, и слева в помощь фрейлинам выдвинулся хор свидетельствующих гвардейцев. Дирижер взмахнул палочкой, и последовали аккорды торжественного вступления.

Нимфоманки державные,

– величаво вывел мужской хор.

Секс-гиганты исправные

– подхватили женские голоса.

Друг о друге старалися,

Сна не зная совсем

– полилась величественная плавная мелодия, и все сердца захлебнулись патриотическо-ностальгическим трепетом. А хор продолжал, мало-помалу убыстряя темп.

Все придворные _О_собы

Знали многие способы,

В позы располагалися

И могли без проблем!

И невольно, вслед вихревой этой музыке, вслед удалому напеву этому, где как в капле воды отразился весь бесшабашный разгул некитайской души, последовало сердце каждого, кто только был в тот миг на площади.

Все прошло-миновалося,

Ничего не осталося,

– эх-х!..

– выводил хор, залихватски и вместе с тем - с какой-то неизъяснимой грустью и гибельностью, - и упоением от этой гибели. И уже двигались ноги в такт огненной песне, и пляска подхватывала площадь и несла её. Куда?
– Бог весть куда - в небеса, в тартары... да не все ли равно!
– лишь бы длились эти гибельно-сладкие стенания хора, лишь бы пела душа, лишь бы не смолкало протяжно-вихревое раздолье звуков этих... Некитайская бесшабашность, удаль плясовой твоей, душа некитайская! что сравнится с тобой? что устоит перед тобой? ни хрена!

Лишь одна дезэрекция,

– эх, эх!

И тоска, и печаль!

– неслось в небеса Некитая, и уже площадь вся плясала, и судьи поднялись с мест и шли из-за стола по помосту, откалывая коленца, и прокурор плясал, и адвокат плясал, и секретарь суда - ну, тот, с бородавкой на губе, знаете?
– и он плясал! И даже конвоир за спиной императора приплясывал, хотя и не покидал по долгу службы своей положенного поста.

И теперь она, бедная,

Вся измученно-бледная,

В ночь идет по проспекциям

– и-эх! эх!..

И на шляпке вуаль!

И взоры всех в этот миг устремились на даму в вуали, занимающую ложу царствующих особ, и слеза катилась по её щеке, и бледна была она, и понимали в этот миг все, что пришлось вынести этой женщине и какие нечеловеческие страдания познала она, ибо в полноте открыла им это песня.

Все оргазмы познавшая,

Всех мужчин перебравшая,

В ночь идет очумелая,

Где же вы, Небеса?

Император тоже не мог - да и не хотел - противостоять общему порыву. И его, как всякого некитайца захватила и закружила эта огненная мелодия и влекла в бездну свою. Он тоже вскочил с места и плясал на скамье своей, подпевая чудным словам песни той. Да рази ж и он не некитаец! да разве может устоять душа некитайская в такой миг! И пусть, пусть в песне души народной поют "проспекции" вместо проспектов, и пусть ударение в слове "особы" перевирают со второго на передний слог, - что до того песне, до грамматики ли в такой миг душе народной! Поет она, душа некитайская, и насрать ей на ударения!

Импотента постылого,

Сердцу на фиг немилого,

На фиг мужем ей сделали,

Он ей на фиг сдался!

Но оборвалась мелодия, и не пели уже фрейлины и гвардейцы, и мертвая тишина стояла на площади, и только незадачливый подсудимый выводил среди общего потрясенного молчания:

Все оргазмы познавшая,

Всех мужчин перебравшая...

И наконец заметил император, что он один только шевелит конечностями и губами, приплясывая и припевая в такт давно уже смолкшей песне, и пусто и тягостно стало ему среди всеобщего этого молчания, ибо понял, понял он, сколь же неуместен он со своим приплясыванием и этим "все оргазмы познавшая", сколь нелеп - да если бы только нелеп!
– сколь кощунствен в глазах народа его танец, какой подлой подделкой под общее настроение кажется он в этот миг, и застыл на месте император, жалко озираясь по сторонам и механически бормоча потерянным голосом: "Н-ничего-о-о не осталося-а-а..." - и смолк наконец.

– Святотатство!
– взорвалась наконец площадь. Да как, как он смеет, этот самый коварный импотент, осквернить народную печаль и полет души некитайской этой попыткой сделать вид, будто не понимает он, о ком эта песня, будто бы не он сам есть этот проклятый импот и виновник скорби женской, государствующей и народной!

– Подсудимый!
– возопил наконец ошеломленный судья.
– Я оштрафую вас за неуважение к суду!!!

– Да что к суду!
– закричал прокурор.
– Он всем нам, всему народу в душу плюнул! Для него ничего святого нет!
– и ясен уже был приговор суда в эту минуту, и смирился с ним государь, и рухнул как куль с говном на свою скамью подсудимых, и закрыл лицо рукой, ибо понял, что нет ему прощения на этой земле.

Но бравый адвокат его, хотя и ужаснулся он тоже императорской закоренелости, не собирался ещё складывать оружия.

– Ваша милость, - обратился он снова, - я уже говорил, что мой подзащитный полностью признает свою вину и раскаива...

– Да видели, видели мы, как он раскаивается!
– вмешался прокурор - он все ещё переживал плюху с зачиткой свидетельских показаний.
– Насмехается в лицо суду, душегуб!

– У меня есть новые факты, - поспешно заявил адвокат.
– В деле имеются сильные смягчающие обстоятельства!