Чтение онлайн

– Что моя жизнь, гражданин подполковник, - грустно произнесла Ганна.
– Не было счастья смолоду, нет его и теперь. Но я не ропщу. Такая, знать, судьба моя... Сижу в вашей камере, времени хватает припомнить и переворошить всю мою горькую жизнь. И как замуж пошла за нелюба, и как жизнь с ним промаялась, и как Петра встретила и полюбила... Работа у меня была выгодная, деньги не переводились. Все складывала на будущую нашу с Петром жизнь. Не знаю, какая в нем сила таилась, откуда она бралась, может, и впрямь господь одарил, была у него своя вера, не такая, как в церкви и книжках. Только не могла я его не слушаться и волю его исполняла, как самого бога. Откуда мне знать, есть там где-то за тучами господь или нет, но когда с Петром молилась, камень с души скатывался, все грехи мне прощались, и светлой я становилась, словно голубка белая. А грехов у меня, чего таить, хватало: и спаивала, и обвешивала, и обсчитывала...

Коваль слушал, не перебивая, ничего не записывая. Он думал о том, как жажда наживы до сих пор отравляет людей. Сколько горя доставила та же Кульбачка своим односельчанам, причиной скольких семейных трагедий она была, соблазняя мужиков "бесплатной" с виду выпивкой... Сколько не поддающейся учету беды принесла людям эта вроде бы ласковая, терпеливая, приятная на вид, но такая страшная и циничная женщина... Вот говорит она, что не в жадности дело, что деньги копила во имя любви к Лагуте... Но какая же это любовь, если влечет за собой страдания других? Ее проклинали даже те, кто в похмелье низко кланялся, она рисковала постоянно - каждый день ее могли отдать под суд. И все равно шла за Лагутой как завороженная, ради денег готова была потерять свободу и все, что имела...

– И сейчас бы еще торговала, - продолжала Кульбачка, - если бы не комбайнерка эта, Верка Галушко. Ну прямо войной пошла. До сих пор не пойму, что ей надо было. Муж непьющий, за сынов-подростков тоже бояться нечего... Была бы депутатка еще, а то ведь простая баба. А такую кутерьму подняла, всех настроила против меня... Дальше сами знаете... Кукую вот теперь...

Воспользовавшись паузой, Коваль спросил:

– Откуда пошел слух о любовных связях Марии и Лагуты?

– О Петре чего говорить... Мужик он мужик и есть. Хотя и божьего духа. Я к нему только по вечерам бегала, да и то не часто, тайком. Еще года нет, как своего Сергея похоронила. А Мария всегда у него под рукой была, рядом. Молодая, лицом пригожая. Хоть и хроменькая, а мужикам приятная... И все-то у Петра на виду была, молиться бегала к нему, веру его приняла. Хотя свое, наверное, в уме держала. Видела, что не нищий - и дом, и в доме полно всего, и деньги есть. А денежки-то мои! Все в его дом я принесла. Не для нее, а для нас с Петром! Вот и довела Марусечка своего муженька до горькой. Он после войны, раненый, в Вербивке осел, немолодой, а она баба в соку... Дитя иметь хотела, а его все нет и нет. Мать, Степанида, уверила, что молитвами только и можно дело поправить. А молитвы, они вон чем кончились...
– вздохнула Ганна.
– Когда приметила я, что Мария к соседу зачастила, а Чепиков на мои "дубки" повадился, то сказала Петру: "Нечего ей к тебе шастать, Ивана на ревность наводить". А он в ответ: "Мария в молитвах радеет".
– "Смотри, - говорю, - домолится до греха". А он свое: "Неисповедимы пути господни..." Думаю, Петро даже обрадовался, когда Чепиков запил. Испугалась я, что на любовь мою туча надвигается, что все труды и добро накопленное прахом пойдут. Ум помутился. Если так, говорю, и сама жить не буду и им не дам...

– Нашли пистолет, - предположил Коваль, - и пришли вечером к любовнику...

– Нет, нет!
– спохватилась Кульбачка.
– Что вы!.. Это так, ради красного словца... Не способна я на страшное дело!..

– Значит, Лагута обрадовался, когда узнал, что Чепиков запил? Коваль решил сделать вид, что меняет направление беседы.
– Он очень не любил своего соседа?

– Избегал его, хотя и пробовал приохотить на свою сторону. Когда Мария впала в молитвы, он стал говорить ей, чтобы она и мужа своего причастила к богу. Но Чепиков не поддался, и Петро очень сердился, из себя выходил, когда при нем по-хорошему скажешь о соседе. Ненавидел его и даже боялся. Думаю, желал, чтобы Иван спился насмерть и не мешал якшаться с его женой... А как все кончилось, сами видите... Может, это господь покарал Петра рукой Чепикова. Заслужил он, прости меня, боже... Мы с ним должны были сойтись и уехать отсюда, да он все откладывал. Ясное дело, что Мария тому причиной была...

Кульбачка умолкла. Коваль потянулся к новой пачке "Беломора".

– Почему Лагута боялся Чепикова? Может быть, тот угрожал разоблачить его как изменника?

Кульбачка не знала, что ответить.

– Петро не воевал. А был он дезертиром или нет, не моего ума дело. Хотя все возможно...
– Ганка, видимо, решила, что теперь любовнику ничем ни помочь, ни навредить нельзя, а искренними ответами, глядишь, и в доверие подполковника войдет.

– А что знаете о его связях с оккупантами?

– Откуда мне знать... Я поселилась в Вербивке после войны.

– А его дальнейшие связи, последних лет?

– Он себе Иисуса придумал, не такого, как в церкви, а своего, и сам в него поверил. Говорил, что в него сошел господь... И Марию этим заворожил...

– Я спрашиваю о других связях, о тайных встречах с какими-нибудь приезжими людьми.

Ганна Кульбачка уже пожалела о своем решении быть откровенной.

– С какими это приезжими?
– удивилась она, и Коваль подумал, что Лагута, наверное, и от любовницы многое скрывал.

– Он хотел уехать отсюда?

– Да.

– Почему?

– Я настаивала.

– Только поэтому?

Кульбачка лишь руками развела: мол, откуда ей знать.

– Значит, капитан Бреус был прав, когда сказал, что вы в доме Лагуты искали свои деньги?

– Какие они мои!
– горько вздохнула Кульбачка.
– Теперь все ваше...

– Скажите, у кого в Вербивке кроме Чепикова было оружие?

Ганка растерялась от такого неожиданного поворота допроса.

– Мальчишки в лесу оружием игрались. У нас тут после войны добра этого хватало. Но у взрослых не видела.

– А сами не находили?

Коваль поднялся, щелкнул выключателем. Ровный яркий свет залил комнату, и Кульбачка прикрыла ладонью глаза.

– Не находили, значит, оружия?
– повторил свой вопрос подполковник, возвращаясь к столу. Он пододвинул к себе стопку бумаги и взял авторучку.
– Или оно было у вас?

Кульбачка пристально посмотрела на него. При ярком освещении глаза ее показались ему темными и глубокими.

– Зачем мне оружие?
– тихо, словно с укоризной сказала Ганка.
– Я никогда ничего такого в руках не держала. Неужто и вправду подозреваете?..

– Когда вы в последний раз видели Лагуту?

– В последний раз?.. Дней так за несколько до смерти.

– А точнее?

– Во вторник или в среду на той неделе. Я же говорю, за несколько дней...
– повторила Ганна.

– Не сходятся дни. Вы были у Лагуты в тот же вечер и в то же время, когда произошло убийство. Это установлено, - спокойно произнес Коваль. Что тогда произошло между вами?

Кульбачка, казалось, окаменела на стуле.

– Я жду, - напомнил подполковник.

Несколько секунд в комнате еще царила такая тишина, что слышно было, как в соседнем кабинете майор Литвин отчитывает кого-то из подчиненных, а во дворе моют машины.

– Да, я была там, - наконец выдавила Кульбачка.

...Она долго рассказывала о последнем вечере с Лагутой. Он был ласков, уверял в любви, но слова его были неискренними, и она чувствовала себя на краю пропасти. Поняла, что стала ему в тягость. После того тяжелого разговора крадучись, как обычно, пошла домой. Выстрелы услышала, когда уже подбегала к своей хате. Вначале не поняла, где стреляют, но каким-то внутренним чутьем угадала, что беда обрушилась на Петра, случилось что-то ужасное.

Охватил страх, тянуло вернуться назад, но побоялась, тем более что увидела возле своих ворот Миколу Гоглюватого.

Допрос закончился, когда у Коваля сложилось полное представление о роли Кульбачки в вербивской трагедии.

Спросил еще, не заметила ли она тогда кого-нибудь во дворе Лагуты или по дороге, и, получив отрицательный ответ, вызвал конвоира.

Когда милиционер выводил Кульбачку из кабинета, Коваль уже знал, что в деле об убийстве Чепиковой и Лагуты она ему больше не понадобится.