Чтение онлайн

Не то чтобы Неб-Амон хоть сколько-нибудь ее жалел – но он жалел своего ребенка, которого она носила. Наверное, ему придется… стать его отцом, и начать заботиться о его здоровье уже сейчас – его мать не должна терпеть больших притеснений, иначе это скажется на ребенке. Неб-Амон знал, как спокойствие и удобства матери важны, чтобы с ребенком было все благополучно…

За что он так наказан!?

Но если уж ему придется это принять, пусть лучше пойдут слухи, что он нагрешил и отвечает за свой грех. Неб-Амон никогда не имел женщин, кроме жены, и был в своих обыкновениях намного строже низших жрецов… это ему простят. Гораздо хуже будет, если заподозрят его сына – вот он должен быть безупречно чист.

Он соберет кенбет и отменит приговор суда, вынесенный этой женщине тринадцать лет назад – пожизненное заключение; это будет не так трудно… прошло много времени.

Он возьмет эту тварь в свой дом – ему больше ничего не остается: чем дольше Тамит на виду, тем больше о ней будут говорить. Да достаточно даже, чтобы узнал один или двое: эти люди расскажут всем. Неб-Амон знал людей.

Все подвержены страстям, а сдерживать страсти умеют немногие – и одной такой шлюхи достаточно, чтобы развратить множество человек.

Он будет молить богов покарать ее как можно ужаснее. Он не знал ни одной кары, которой эта женщина не заслужила бы. Но пока он должен терпеть свое проклятие.

Что до ее безвредности сейчас, то у нее есть сын, за которого она боится – ее всегда можно будет припугнуть его смертью; хотя мальчишка, кажется, не испорчен и жаль будет его убивать. Но, может, и придется. И хотя бы сколько-нибудь ребенок в ее чреве должен смирить ее – если эта женщина сделала такое, она должна понимать, что только ребенок защищает ее от смерти. Особенно теперь, когда она будет под надзором людей великого ясновидца – очень близко к нему: ее и нужно держать на виду…

Может быть, позже он ее убьет – тем более, что это будет намного легче, когда ее станут стеречь его собственные люди, а не воины Амона, и ее приговор не будет больше ей защитой – приговор к жизни, пусть и жизни в тюрьме… Понимает ли эта женщина, что в конце концов сделанное ею обратится против нее самой?

Но пока он не может тронуть ее. Неб-Амон простерся перед золотым образом бога, который обитал в его спальне, и долго молил Амона укрепить его и дать терпения – больше, чем любому смертному: ему это понадобится.

***

Тамит спала, когда в ее комнату вошли несколько незнакомых мужчин, непохожих на стражников; она испуганно закричала, но ее ловко схватили и зажали рот, почти не причиняя боли, но и не позволяя вырваться. Что это?.. Что!?.. Она рванулась, и вот тут стало больно: щелкнул сустав в умело завернутой за спину руке.

– Вяжите, - приказал один из державших ее разбойников; ее стали скручивать не веревками, а широкими льняными полосами, так что в два оборота обезвредили ее руки, а в три – ноги. Еще один кусок мягкой ткани затолкали Тамит в рот. Она мычала и извивалась, но теперь была совершенно бессильна. Ее не ударили; один из разбойников перекинул ее через могучее плечо и легко вынес из комнаты.

“Стража!.. Увидят!.. Кто это?!..”

Никакой стражи снаружи не было – кромешный мрак и пустота; Тамит чуть не умерла от страха, когда ее озарила догадка. Это люди верховного жреца, и они пришли ее убивать – просто отослали стражников, а ее сейчас оттащат к реке и утопят… Он все-таки решился на это…

Неужели думает, что и богов сможет соблазнить своим золотом?..

Но сейчас несчастная женщина могла только корчиться и мычать, спеленутая, как мумия. Что бы с ней ни хотели сделать, она уже не окажет сопротивления.

Ее вытащили за калитку, и там неожиданно сунули в носилки и быстро понесли. Тамит плакала, кусая простыню во рту. Почему бы им сразу не перерезать ей горло – все равно никто не видит!?

Она не знала, сколько ее несли – один раз попыталась выкатиться на дорогу, но ее тут же пихнули обратно; Тамит знала, что до реки дорога короче…

Так, может, ее не убьют?

Женщину осенило, что происходит, когда она почувствовала, что носилки поворачивают направо – река была по левую руку… Это Аменемхет все рассказал отцу, и тот поступил так, как Тамит и рассчитывала – добился отмены ее приговора и теперь убирает ее с чужих глаз. Куда же ее несут?

Она не получила ответа, но догадывалась… это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой!..

Как только Тамит так подумала, ее вытащили из носилок, и над собой она увидела деревья, а впереди очертания светлого богатого дома. Таким же образом ее внесли внутрь, и над Тамит сомкнулась враждебная благоуханная темнота дома Неб-Амона.

Ее подняли вверх по лестнице, а потом – ни одна душа в доме не проснулась – внесли в комнату, показавшуюся Тамит сном. Она сейчас проснется и увидит свою тюрьму… вечную тюрьму…

Ее кинули на широкую богатую кровать, потом один из разбойников стал распутывать ей руки, а другой вынул кляп изо рта. Она вскрикнула, но рот тут же зажала ладонь.

– Молчи! – дохнули ей в ухо. Тамит кивнула и смирно лежала, пока ее не развязали. Она знала одно: ее пока не убьют.

Она села на кровати и стала разглядывать свои руки – никаких следов. Тамит улыбнулась. Она подняла глаза и увидела, что осталась одна.

Нет, не одна.

Послышались шаги, и к ней вошел великий ясновидец.

Тамит судорожно втянула носом воздух и стала перебирать руками и ногами, отползая по кровати – такой вид был у ее бывшего господина. Он не сохранил почти ничего из своей прежней красоты, а нрав его, несомненно, ухудшился значительно.

Неб-Амон, не приближаясь, сел на табурет у изножья кровати. Глаз с нее он не спускал.

– Слушай и запоминай, блудница, - тихо сказал верховный жрец. – Я обладаю полной властью, чтобы уничтожить тебя и твоего сына, если ты подашь мне хоть малейший повод к неудовольствию.

Тамит усмехнулась, хотя едва могла думать от страха – это было совсем не то, что в одиночестве строить планы мести: сейчас тот, кого она мечтала низвергнуть, сидел перед ней и вовсе не напоминал жертву ее планов. Тамит начало казаться, что жертва снова она и она сама сделала себе это…

– Ты пойдешь на убийство? – спросила она, сама не зная зачем. – Не боишься богов?

Неб-Амон не рассердился на ее дерзкий тон – только улыбнулся, как низшему существу, неспособному ничего понять.