Чтение онлайн

О том, что делается на золотых рудниках на юге, Тамит, как и все свободные люди, знала только понаслышке… но достаточно, чтобы мучиться этим дни и ночи. Это было истинное место живых мертвецов: на такой работе от жары, жажды, истощения и болезней осужденные погибали очень быстро – а остаток их жизни был отдан тяжелейшему труду под неусыпным надзором надсмотрщиков. Они не жалели тех, кто был им вверен. Люди, сосланные в рудники, почти все были преступниками, чужеземными пленными или рабами. Порою отчаяние подвигало их на бунты, подавлявшиеся жесточайшим образом; работали они только под кнутом или дубинкой, потому что других побуждений к труду у них не было – и надсмотрщики не жалели ни того, ни другого: богатая и сильная страна постоянно пополняла запас людей, которые могли быть выведены в такой расход. Тот, кто умирал – прямо на глазах у товарищей и надзирателей, исходя кровью изо рта и носа – немедленно заменялся другим.

У Тамит был достаточно живой ум, чтобы вообразить все это – воображать каждодневно, за работой или во время короткого отдыха. Может быть, ее любимый уже мертв. Может быть, лежит в клетушке или общем бараке и умирает… и никто не облегчит его страданий. Это слишком накладно, и ни один из попавших туда не заслуживает такой заботы. Ее мозг жгло огнем, когда женщина думала о том, что ничем не способна помочь этому человеку.

Тому, в котором так неожиданно заключилась ее жизнь…

Тамит даже не знала места, куда его сослали – и не нашла бы его, даже если бы могла свободно путешествовать. Но она сама была заключенной, пожизненно заключенной. Может быть, ей облегчат условия содержания… через много лет… но тогда Хепри будет мертв наверняка.

Он едва ли переживет и этот год; дитя, которое она родит, уже никогда не увидит своего отца. Хепри наверняка пытали перед тем, как сослать – его здоровье подорвано, и, отправленный в место смерти, он должен был сломаться как тростник. Если не умер еще во время пересылки в трюме. Должно быть, тех, кто умирал во время таких пересылок, просто выбрасывали в реку в пищу крокодилам.

Тамит было запрещено произносить имя своего мужа – но она шептала его ночами, повторяла и повторяла, видя перед собой темные глаза, смотрящие на нее с любовью и нежностью, ощущая колющиеся под рукой черные волосы. Он казался совсем мальчиком тогда… мальчиком, получившим награду, которой он не заслужил…

“Это я его не заслужила”.

Иногда Тамит воображала на его месте верховного жреца. Как же сладко было бы увидеть, как с этого самодовольного и самовластного человека сорвут дорогие одежды, исхлещут гладкую спину кнутом… интересно, сколько ударов кнутом он бы выдержал?

Тебе не приходилось грабить могилы, великий ясновидец – ты никогда не имел в этом нужды. Да, Неб-Амон не родился таким богатым и могущественным, каким стал… но он был сыном старшего жреца и имел все условия и связи, чтобы возвыситься.

Иногда во сне Тамит воображала этого человека рабом, а себя – надсмотрщиком, который его бьет. Но когда она просыпалась, ее бросало то в жар, то в пот при воспоминании о таких снах… не дай Амон, услышит кто-нибудь из стражников…

Тамит пыталась добиться встречи с женой верховного жреца. Теперь она больше, чем когда-либо, ненавидела эту женщину; и, однако же, искала ее сочувствия и поддержки, которые Ка-Нейт дарила всем. Тамит было твердо отказано, а надзор за нею ужесточен.

Работа, которую ей давали жрецы, не требовала больших усилий, но требовала много времени и сосредоточения – разбирать зерно, плести корзины и веревки. Мало-помалу Тамит словно отупела за таким трудом. Пальцы огрубели, ум словно бы сузился и потерял изощренность… мучительные и неразрешимые задачи отступили, принеся облегчение, какое приносит маковая настойка. Тамит, не привыкшая к такому труду, вначале работала плохо, но жрецы-надзиратели не делали никаких замечаний, не говорили вообще ничего – просто приносили ей материал и уносили готовую работу. Еды ей выделяли одинаково, как будто независимо от того, сколько ею сделано. Наверное, это действительно так. Храм Амона был достаточно богат, чтобы назначить одной из своих содержанок труд только для наказания или воспитания.

Потом Тамит наловчилась и стала заканчивать работу значительно раньше, чем за ней присылали – и даже жалела, что работы мало. Она позволяла не думать, забыться… лечила ее ум…

Может быть, Тамит могла бы сейчас бежать… но куда? Зачем? Кто и в чем может ей помочь?

Постепенно женщина сама стала отгонять такие мысли – только лишнее мучение.

Она воспользовалась данным ей разрешением и стала ходить к реке купаться, почти каждый вечер. Стражники, кажется, были недовольны, но запретить ей не могли – и вдвоем сопровождали ее на берег. Там они отворачивались, но ровно настолько, чтобы женщина могла сбросить одежду и погрузиться в воду. После этого за ней продолжали следить.

Удивительно, но ни один из воинов не выказал к Тамит интереса, даже когда она плескалась перед ними в реке – хотя она не подурнела, оставаясь одной из самых красивых женщин в Уасете. Может быть, переменилось ее поведение, исчезла способность привлекать. Она не хотела и не могла больше этого делать.

Она хотела привлекать только одного человека – того, который стал живым мертвецом; того, кому она уже ничем не могла помочь.

Тамит перестала замечать течение времени и не знала, сколько недель или месяцев находится в таком положении: она не решала для себя ничего, не заботилась ни о чем, как заключенная. Она не замечала и изменений в своем теле. Ее не мучила тошнота или боли в спине, и только когда Тамит увидела, что ее живот округляется, догадалась, что прошло очень много времени.

Тамит знала, что фигура изменяется, только когда минует половина беременности. Пять месяцев. Пять.

Скорее всего, ее муж уже мертв. А может, именно сейчас умирает и его можно спасти, если приехать за ним…

И что?

Даже убейся она сейчас, это ничего не изменит. Даже если бы Тамит каким-то чудом достигла места его заключения, никакой бог не помог бы ей найти и вызволить мужа – содержавшегося под сильной стражей, подкрепленной чуткими собаками и меткими лучниками. Но она не может даже покинуть свой дом.

Эти месяцы ничуть не ослабили бдительности ее собственной стражи.

Тамит иногда просила свидания со своей покровительницей, и получала один и тот же ответ. Нет. На последнюю такую просьбу ей пригрозили наказанием.

Тамит смирилась, чувствуя, что тупеет все больше. Как бы здорова она ни была, беременность уже начала сказываться на ней – путая и обрубая мысли, делая ее сонной и медлительной. Она снова перестала считать дни, потому что это уже ничего не изменило бы.

Когда пошел восьмой месяц беременности, женщина перестала выходить и к реке. Храма она не посещала никогда, несмотря на разрешение – чувствовала, что не вынесет ползающих по ней осуждающих взглядов, перешептываний… не сможет всколыхнуть ненависть к себе и к своему мужу… только не сейчас.

Время родов подошло незаметно. Тамит не готовилась к ним и даже не знала, когда следует их ожидать; ей ничуть не было страшно. Она слишком много перенесла, чтобы бояться каких-то родов. И когда почувствовала боли в животе, просто отбросила начатую корзину из прутьев, размяла усталые пальцы и легла в постель, чувствуя равнодушие и покорность судьбе. Тамит даже не позвала бы никого… но тут что-то побудило ее стражника заглянуть к ней в комнату.

– Что ты лежишь? – спросил он, встревожившись гораздо больше нее.

Тамит посмотрела на него и улыбнулась.

– Рожаю, - ответила она.

Женщина захохотала бы над тем, как стражника вынесло из ее комнаты. Он застучал босыми пятками по коридору, что-то крича второму воину; но тут Тамит почувствовала новый приступ боли. Они стали повторяться так часто, что ее равнодушие ее покинуло, смытое сильным и острым страхом. А вдруг никто к ней не подоспеет?

Подоспел знакомый ей храмовый врач. Он начал ругать ее за то, что она никого не предупредила, но потом стало уже некогда: здоровое, крепкое тело выталкивало бремя слишком скоро для первых родов… и уже через два часа Тамит посадили на стул, и она быстро и легко выбросила из себя ребенка – мальчика.