Чтение онлайн

«Тяжелая история, ясновельможный пан» – грустно отозвался Штефан: – «Но извольте, вам расскажу, не к ночи будь помянуто».

«Что, очень страшная?» – спросил капеллан: – «Страшней войны?»

«Что война…» – задумчиво произнёс Штефан: – «Ну, так вот, служил Орлуша ловчим у одного графа. Да каким ловчим: мышь не пробежит, не то зверь. Ну, и чучельник он, руки золотые, художник в своём деле – Пракситель. Не поверите, зверь у него живой получается: смотришь – вот-вот на тебя кинется, мороз по коже. Граф души в нём не чаял. А уж смирный какой, не глядите, что вид зверский, мухи не обидит. Попадёт к нему, бывало, муха в узвар, он её осторожно вытащит, на ладонь кладёт и дует на крылышки, пока не улетит, так вот. А потом он чучело русалки сделал…» – он тяжело замолчал.

«Ну, а дальше-то» – нетерпеливо затормошил его капеллан: – «Что дальше случилось? Откуда русалка-то?»

После тяжелой паузы, собравшись с духом, Штефан продолжил: – «Ну, так вот, была у графа дочка красавица, отрада сердца старого. Мать её родами померла, граф её один растил, на руках носил. А в один черный день утопилась в реке от Любви несчастной. Граф чуть с ума не сошёл, согнал всех в реку её искать. Искали до темноты; все разошлись до следующего дня, Орлуша один остался ещё нырять. Нашёл он её, да уже поздно было, охладела вся, ну он её к себе унёс. На другой день пришли за ним, больным сказался, три недели из хаты не выходил, никого не пускал, только еду принимал под дверью. А графинюшку искали всё время, да не нашли; там зима началась, бросили до весны. Орлуша-то из затворничества своего вышел, ловчим, как всегда, на охоте служил, любил граф это дело; как на охоту ехать, про дочку немного забывал, оправлялся. А однажды приходит к графу, зовёт его за собой; тот идёт, приходит в его хату, Орлуша в углу завеску открывает, смотрит граф: дочка стоит, печально на него смотрит. Он пал к ней в ноги, коснулся, а они холодные. Ох, разгневался граф, велел Орлушу в железа заковать, ноздри вырвать, уши отрезать, в клетку на цепь посадить. Ну, в ту пору наехал я к нему случаем, вижу, Орлуша в клетке сидит, мясом сырым кормят, как волка. Я графу в ноги: – „Продай Орлушу“. Всё готов был отдать за него, село богатое обещал, он ни в какую. Долго так уговаривал, потом повёл меня граф в дальнюю комнату, ключиком дверцу открыл; вхожу я: стоит графинюшка, как живая, на меня смотрит. У графа руки трясутся, пал он мне на грудь, зарыдал, потом говорит сквозь слёзы: – „Забери этого злодея с глаз моих долой, чтоб мне его не видеть никогда“. Ну, я графа из комнаты вывел, дверцу замкнул, слугам отдал, Орлушу, вместе с клеткой погрузил и к себе; здесь уже расковывал. Вот, служит у меня пятый год; ловчих лучше никто никогда не видал…» – он замолчал, глубоко задумавшись.

Подъехали к дому; на зов рога высыпали слуги, приняли коней, поднесли по чарке; Штефан, взяв капеллана и Якова под руки, ввёл в дом; пошли по длинной анфиладе комнат. Чучела были везде: на полу, на стенах, под потолком. Барс впился клыками в шею горного барана; медведь разрывал горло быку – тот встав на дыбы, топтал копытами медведя; волки, с двух сторон, в отчаянном прыжке бросались на лань; та, бешено задрав голову с ветвистыми рогами, пыталась убежать; орлан, с огромной щукой в когтях, пытался взлететь…

«Всё Орлуша…» – с гордостью и грустью в голосе, сказал Штефан: – «Прошу в залу».

«А что граф-то» – неуверенно спросил капеллан, терзаемый любопытством.

«Что граф?» – тихо, как бы нехотя промолвил Штефан: – «Тем же летом помер. Велел похоронить себя вместе с русалкой. Да куда там – народ упёрся, к комнате и подходить боятся, не то, что войти. Поехал я с Орлушей. Орлуша всё приготовил, обрядил честь честью, никто и близко не подходил, я один смотрел. Русалке он глаза закрыл, и лицо сделал спокойно – умиротворенным. А граф – не поверите, в гробу улыбался неземной счастливой улыбкой, как будто Бога видел…»; он отвернулся, вытащив платок, высморкался в него. Чёрную смоль его длинных волос пересекала широкая седая прядь

В огромной зале жарко пылали камины. Посреди стоял просторный дубовый стол, уставленный всевозможными яствами и питиями. На стенах висело множество рогов, клыкастых голов, когтистых и клювастых птиц. Тяжёлые резные стулья обступали стол по кругу. Сверху балконом нависали хоры, на которых расселись музыканты с инструментами. Маленький капельмейстер, с большой головой, казавшейся огромной из-за всклокоченных, стоявших дыбом, волос, в засаленном фраке, со скрипкой в руках, поклонился вошедшим.

«Антонио!» – громко крикнул Штефан: – «Встречай ясновельможного пана Мигеля, соотечественника!» – и проследовал во главу стола. Маленький капельмейстер, подойдя к капеллану, оказавшись ему чуть по пояс, сразу затараторил с ним что-то на своём птичьем языке; капеллан с видимым удовольствием подхватил разговор.

Зала наполнялась гостями – Штефан по очереди подводил их к капеллану знакомиться; видно было, что Яков всех знает. Капельмейстер взмахнул смычком скрипки, с хоров зазвучала прекрасная музыка, капельмейстер заиграл на скрипке, закатив глаза. Гости рассаживались за столом, Яков сел рядом, по левую руку. Штефан подойдя к капеллану и Якову, водрузил на их блюда большие куски оленьей лопатки. Чаши были полны вина; хозяин произнёс короткую речь, пиршество, сопровождаемое оркестром, началось.

Внезапно, справа от капеллана, показалась рука с небольшим блюдом, на котором лежала тушка запеченной птицы. Он обернулся: Орлуша, ясными голубыми глазами глядя на него, показывал знаками, приглашая отведать птицу.

«Что это?» – спросил капеллан, оглядываясь на Штефана и Якова. Штефан, улыбаясь, делал знак попробовать угощение; Яков спокойно смотрел на происходящее.

«Что это, Орлуша?» – спросил капеллан ловчего.

«Орёл, ясновельможный пан» – ответил тот, улыбаясь наивно и чисто: – «Прошу отведать. Всё в жизни надо отведать, ясновельможный пан».

«Сначала ты» – чуть слышно произнёс капеллан; у него побежали по коже мурашки, вспомнив рассказ Штефана. Орлуша ловким движением ножа отсёк грудку, насадив на вилку, отправил в рот; лицо его изобразило неземное блаженство. Затем отрезал вторую грудку, насадив на вилку, протянул капеллану. Капеллан, зажмурив глаза, раскрыл рот, ощутив кусок, осторожно сомкнул челюсти. Вкус был необычным, ароматным, словно пропитанным духом лесов и полей, мало сказать восхитительным – он был божественным, тающим во рту: никогда ещё он не ощущал такого вкуса. Он раскрыл веки: Орлуша невинно смотрел на него своими бездонно-синими глазами, улыбаясь.

«Достаточно» – поблагодарил капеллан сквозь силу: – «очень вкусно». Орлуша, поклонившись, исчез за спинами слуг. Капеллан, быстро опрокинув чарку превосходного вина, принялся жадно поглощать оленью лопатку, которая теперь казалась пресной и жесткой.

Открылась небольшая боковая дверь, в залу вошёл ангел. Худенькая, высокая девочка в белом платье с кружевным воротничком, с золотистыми волосами, заплетёнными в толстую косу, нимбом уложенную на голове, глядя серьёзно, без улыбки, вошла в залу и подошла к столу.

«Аньелочка, ангелочек мой!» – вскричал Штефан: – «Подойди скорее к папке, дочка, папка тебя поцелует! Ангел подошёл к нему, впрочем, ловко увернувшись от отцовских ласк, тот только и смог погладить её по голове.

«Аньелочка!» – продолжил Штефан: – «Посмотри, какого жениха я тебе привёл» – он указал на капеллана, который от неожиданности встал во весь свой огромный рост. «Ясновельможный пан Мигель, прошу любить и жаловать. Ну, как, пойдёшь за него, ангелочек?»

«Пойду» – высоким музыкальным голоском, казалось пропел ангел, так же серьёзно глядя на капеллана, не улыбаясь.

«Ах, как хорошо» – восторженно сказал Штефан: – «И сватов можно засылать?»

«Можно» – тем же певучим голосом сказал ангел. Она подошла к капеллану, оказавшись ему по грудь, взяла его за руку, по-прежнему, не улыбаясь. Цвет её лица, молочно-белый, был сравним с цветом платья; на тонкой белой шее билась голубая жилка. Черты лица были ангельски – невинными, глаза бездонно – голубыми.