Чтение онлайн

– И пятого тоже не будет. Вот снимок, стихи - и все. Теперь постановление - одни рождения отмечать.

– Да, я слышал.

– А чего слышать? В газетах было. Стихи прочел?

– Какие?

– Журнал купил, а стихи не читал. Спереди они. Сейчас зачту тебе. Вот выпьем только.

– Ни-ни, в память не чокаются, - отстранил Василий Митрофанович рюмку.

– Так ведь третье еще, - повторил племянник.

– Все равно. По такому человеку можно и неделю отмечать. Вот послушай. Или голодный? Так ты ешь, а я тебе главное. Где оно? Я вроде подчеркивал.

Министр пошарил на столе очки. Не нашел, крикнул домработницу. Она принесла, но не те. Тогда решив, что шрифт достаточно крупный, министр, вытянув журнал в увесистой левой ручище, стал громко, но запинаясь, как в первом классе приходского училища, читать:

Покамест ты отца родного

Не проводил в последний путь,

Еще ты вроде молодого,

Хоть сорок лет и больше будь.

– Понимаешь, Борька, а?!
– прервал чтение.
– Да нет. Тебе не понять. Ты сирота, - запустил он свободную руку в негустую шевелюру племянника.

– Вот это - стихи! Не то что у контрика... Как его фамилия, забыл...

– Гумилев?

– Да. По кронштадтскому мятежу припух. Вот нашел:

И тем верней, неотвратимей

Ты в новый возраст входишь вдруг,

Что был он чтимый и любимый

Отец - наставник твой и друг...

Так мы на мартовской неделе,

Когда беда постигла нас,

Мы все как будто постарели

В жестокий этот день и час.

– Здорово, правда?

– Угу, - кивнул Курчев, наклоняя тарелку от себя, как учила переводчица.

– Там еще хорошее есть. Давайте второе, Прасковья Прокофьевна. Еще по одной примем, а?

Горбатенькая внесла шипящую, сверкающую, как чайник, сковородку. Министру жаркого наложила с верхом, а лейтенанту деликатно, чуть прикрыв донышко тарелки.

– Чего жидитесь?
– сдвинул брови Василий Митрофанович.
– Солдата накормить не можете?

– Алексей Васильевич и Марьяна Сергеевна не кушали...

– Кладите все. Еще чего-нибудь сочините. Подумаешь, пища. Голод на Волге, да?

– Мне больше не надо, - отодвинул тарелку Курчев. Он обрадовался, что Лешка в Москве и дом отдыха действительно оказался домом отдыха.

– Ничего, не красней, - снова погладил его министр.
– Весь уют нам попортила, Прокофьевна.

– А мне чего? Я, как велено, - ухмыльнулась горбатенькая и вывалила лейтенанту в тарелку все, что осталось на сковородке.

– А, мать ее бляху кривую, - пустил ей вслед министр.
– Сбила меня. Придется добить бутылку. Как полагаешь?

– Я всегда...
– усмехнулся Курчев.
– А Ольга Витальевна?

– Ну, ты это брось, - подмигнул Василий Митрофанович.
– Это бабка твоя все пела, что я под каблуком, царствие ей небесное. А я просто уважаю тетю Олю. Уважаю и люблю. И обижать ее не к чему. Люблю и уважаю, - повторил с вызовом.
– А ты - нет. И тебя, Борис, все равно люблю. Ты мне родная кровь. Ты один да Надька. А Надька начала... Догадываешься?

– Нет, - солгал Борис. Он понял, что дядька не пьян, а только хочет напиться и выпросить жалости.

– Да-да, племяш. Начала. Оленька ее накрыла. Ну, что будешь делать? Позор на седины мои, - провел ладонью по вполне плешивой голове.
– Как помер отец родной, все сикось-накось пошло.

– Так это ж не связано...
– сказал племянник. Он доел жаркое и теперь попивал компот.

– Не связано? Как же... Всё в заёме, то есть... сбился... взаиме... Алешка из института придет, объяснит тебе по-своему. А я тебе по-нашему, по-старому так скажу: пришла беда, отворяй ворота. Может, коллективом в чем и справимся, но того уже не будет.

Министр вылез из-за стола и пересел на диван, указывая племяннику место рядом.

В коридоре раздался звонок, потом в комнату снова вошла горбатенькая и сказала, что вернулся шофер.

– Пусть ждет, - отмахнулся Василий Митрофанович.
– А, все равно!
– он посмотрел на красивые импортные часы на широком белого металла браслете. Скажите, пусть едет один. У меня что-то с давлением.

– Я здесь, - ответил из коридора высокий голос.

– А? Ну хорошо. Скажи Крючкину, Вадим Михалыч, что с давлением у Сеничкина не порядок. А завтра подавай, как всегда.

– Ясно.

– Нехорошо вам?
– спросил племянник.

– Да нет. Это так... Чего там... Мы теперь ночами не работаем. Забота об людях, - усмехнулся, видимо, кого-то передразнивая.

– Так ведь лучше, - не удержался племянник.

– Кому лучше, а делу - вред. Вон я тебя давно не видел, - он обнял Бориса, - и на дело плюнул. Пусть до завтра ждет. И другой так, и третий... Нет никого над нами. До шести вечера сидим - и шабаш. Иди домой в ящик глядеть, - кивнул на покрытый черной бархатной накидкой большой телевизионный приемник.
– Нет никого. Как шесть часов, так наверху пусто. Чувствуешь? Как все равно, если б Господь на небе был и в четверть седьмого пошабашил, и айда до утра - вселенная без хозяина.

– Подходяще, - усмехнулся Курчев. Ему хотелось спросить, сам дядька придумал сравнение или где-то услышал.

– Если б год, вернее, полтора назад работали б только до вечера, ты б меня и живого сейчас не видел. А дознались бы, что родичи, тебе б лейтенанта не приклеили.

– Так тухло было?

– Ага. Сталин меня спас. В четверть третьего утра...

– Надо же, - выдохнул Борис, боясь спугнуть разговорившегося родича.

– Спас, - повторил тот.
– Синоптики, бляхи, подвели. В позапрошлом году, помнишь, авиационный парад переносили. Это из-за меня.

– Надо же.

– Натерпелся я тогда. Назначили праздник. Меня, само собой, не спросили. Я своим говорю, чтоб погода была. А они, черти, отвечают: не будет погоды, Василий Митрофанович. Не будет и все. Ну, что делать?! Я вашему теперешнему министру: "Не будет погоды, товарищ Заместитель Председателя". А он матом: "Я тебя так и переэтак, Сеничкин. Цыц и смолкни". А в самый парад дождь полил. И давай отбой. Я, Борис, застрелиться думал. Честное слово. А тут еще ваш козел бородатый, маршал обозный, по вертушке мне наяривает: "Я тебя, Сеничкин, в дым пущу. Я тебя, я перетебя..." Отвечаю: "Слушаюсь. Будет сделано, товарищ Заместитель Председателя". А что его предупреждал, мол, чистого неба не будет, про то не заикаюсь. Дальше - хуже. Маленков звонит. Голос, как стук в дверь, когда ночью приходят. "Мы вам доверили, товарищ Сеничкин, ответственное дело, а вы подвели партию и народ". Без мата, но лучше бы четырехэтажным крыл. "Как с вами поступить, товарищ Сеничкин? Можно ли доверять вашей партийной совести?"