Демон-Инквизитор
Шрифт:
Парень захрипел, что-то попробовал сказать, но я сжимал его горло и продолжал:
– А еще вот что… просто подумай, ну подумай. Подумаешь? Только святой может подставить после одной щеки другую. Только. Святой. Человек. Потому что бить его будет лишь грязь и зло. Святому это выгодно. Он показывает людям, как надо бороться с искушениями и гнилью души. Святому плевать. У него есть молитва и Бог…
Ее ладони сложены вместе. Губы шепчут молитву. А плоть – ревет от боли.
–… его спасут. А кто спасет демона? Если я встану на колени и позволю бить себя по щекам, мне ведь голову снесут, одним ударом, полуударом, понимаешь это, ты, сопляк? Ты не святой и не демон, но тебе без зазрения совести прошили глотку пулей. Думаешь, тебе хуже, чем мне, и ты имеешь право судить? Я уничтожаю сам себя, в то время как мир пытается сделать это за меня.
– Ну как, больной, вам легче? – с издевкой спрашивает инквизитор, проворачивая кол в моем теле.
– Так что заткнись, Ян. Завали свой рот, пока я не заткнул его лезвием. Я ненавижу себя, тебя и весь этот мир, потому что я нечисть, грязь, срам на лице всех существ. Меня стирают, а я цепляюсь, вгрызаюсь в кожу этого мира. Заткнись, ради всего святого, что ты чтишь; пока я тебя не растоптал от обиды. Еще хоть один тупой вопрос от тебя – и клянусь, я вобью зубы тебе в глотку, развернусь и уйду.
Я поднялся и выдохнул. Поднял Тласолтеотль с земли, отвернулся.
– И да, Ян. Не думай, что святых кто-то может спасти. Это я так, для красного словца сказал. На самом деле, их души сладкие не только для Бога. Другое дело, что они сами гибнут, по своей воле, ради любимого Создателя. Вот, что их спасает. Если я умру – то ни за что, просто так, под руку попался. Это разница между демоном и ангелом. У нас нет папочки, которому мы носим косточки. Во всяком случае, я его не встречал.
***
То, что я видел на Шабаше вампиров, оставило во мне след. То, что я делал на Шабаше вампиров, оставило след в мире.
Крестная мать была культовой личностью в городе. Но ее убрали, и церковь, люди, город… лишились святыни, объекта подражания и поклонения.
Прежде, чем перевернутое распятие прочно связали с сатанизмом, привив его Сатане, демонам, бесам, суккубам и прочей швали, это был Крест Святого Петра. Некоторые инквизиторы все еще используют его в ритуалах. В чем суть – Петр не желал гибнуть смертью Иисуса. Потому что считал, что не достоин ее. Его мысль была в чем-то хорошей, но она достаточно ясно отражала суть сказанного мною Яну. Святой – он умирает ради чего-то. А грешник – умирает просто так. И крест символизирует не только нежелание гибнуть как Иисус, но и невозможность это сделать. И дело не в Святом Петре, а в том, что приобрел этот символ с течением лет. Когда-то – благородство, сейчас – печальное напутствие.
Перевернутый крест может означать многое. В свое время я рассматривал его как разворот собственного мира. Не всегда добровольный. Для человека, для инквизитора случившееся в Гриде, пробуждение внутреннего демона, связь с вампиром и прочее – это все сплошной переворот креста. В общем-то, если правильно смотреть на распятие, то оно может стоять правильно невзирая на положение в мире – стоит самому перевернуться, и Святой Петр окажется распятым подобно Иисусу. Поэтому суть тут не в конечной позе, а в том пути, который крест преодолевает по мере своего переворота. Именно это имеет значение.
Но сейчас я чувствую в этом нечто другое. Более глубокое. Отчасти – приговор для самого себя. Отчасти – знак того, что я вообще не умру, либо же умру не смертью ненавистного пророка или мученика, а обычной и непримечательной. А может, это знак того, что своей смертью я переверну еще что-то. Может, крест, может, мир.
Мне не слишком нравится символика, но от нее никуда не деться. Именно об этом я подумал, глядя, как на крест поднимают Мать.
Ее обнаженное тело было по-своему прекрасным. Хотя солнце не оставило на нем красоты, я все еще готов был поклониться ее виду. Слепая успела стать для меня чем-то сверхъестественным, в самом буквальном значении. Я не видел в ней мистику, я видел в ней неординарный талант, силу что-то изменить, что-то направить.
Поэтому, видя пробитые насквозь ладони и ступни, мое сердце что-то стиснуло. Вернее, душу в нем. Грифону было плевать на все, он лишь жаждал еще крови. Шептал: «Иди вперед, достань меч». Крылатая тварь внутри меня желала сразиться с кем-то серьезным. Но для этого мне надо было взять ресурсы.
– Беги, – бросил я напоследок южанину, срезая голову ближайшему зеваке и впиваясь в обрубок зубами. Кровь щедрыми брызгами плеснула в лицо.
В этот раз я не отступлю. Ее не распнут. Ни как Иисуса, ни как Петра, ни как Сатану. Я сниму с креста живое тело, даже если это будет стоить мне чего-то.
Сердце затрепетало, толпа всколыхнулась. О да, чувство паники, как я жаждал его почувствовать!
– Я съел Крестную мать!! – закричал я, замахиваясь Тласолтеотль.
И люди, отшатываясь от смертоносного лезвия, от окровавленного лица, передавали это оглушительным шепотом: «Он съел Крестную Мать!»
Ружье кашлянуло в мою сторону, пуля пробила плечо нежно и любя, но мне было плевать. Я прорубал себе дорогу сквозь толпу, а когда мне освобождали путь – искал новый, чтобы вновь взмахнуть мечом, дабы дорога моя не лежала на чистой земле. Я желал оросить алым каждый клочок камня под этими чертовыми ногами.
Мать тянула меня. Но не ядом, который сама же и впрыснула. Он здесь ни при чем. Меня притягивало желание отречься от правил инквизиторов и людей, разрушить возведенный ими крест и посеять страх. Я пошел в бой ради этого. Это окрыляло меня.
Это то, что мне нужно.
Чувствуя брызги горячей крови, стук десятков сердец, слыша крики и вопли искреннего страха, я наконец прорвался к эшафоту. Оскверненная сцена не должна была принимать такого артиста, как Мать. Даже Инквизиция не имела на это права.
– Держись! – закричал я, сталкиваясь клинками с ближайшим служителем креста. – Симфония металла!!
Тласолтеотль дрогнула в руках, я отпустил ее, выхватив свой старый меч. Рукоять привычно легла в руку. Двуручник метнулся в сторону. Разрубленное горло священника рассмеялось. Кадило упало, тлеющим пеплом разбросав благовония.
Инквизиция тряхнулась, когда к эшафоту повалили вампиры. Молниеносные движения одних обрубали нити жизней; смертоносные касания других вырывали внутренности так, словно рисовать картины кровью – высшее искусство; третьи взрывали землю сильными ударами, раскидывали людей, превращали их в кашу. Я заметил пару фиолетовых глаз – они закрыли солнце тучами, пустили в город могильный холод. И это вызвало во мне хохот. Я разъяренно выдохнул, разрубая грудь ближайшему инквизитору.