Чтение онлайн

Правое плечо Уирки дернулось само собой, запульсировало болью.

— С Флавием надо было как с бешеной собакой. Он заслужил.

— Ну вот, и ты против него. В чем он виноват? В том, что болен? В том, что попался? Конечно, Гисли тебе убеждать проще, чем дядю. Флавий готов был нам помочь. Он ушел от Растуса.

— Ушел, когда посчитал, что Растусу больше ничего не светит. Рената, очнись. Флавий враг, он опасен.

— Он тебе жизнь спас, без него ты пропала бы в лесу. Боги! Какие же вы все… Как же вы не понимаете! Однажды он сказал, что я могу ему помочь… Избавиться от тоски по Магде. Уирка, ты меня знаешь! Ты знаешь, как мне сложно вываливать то, что на сердце. Но деваться некуда — я должна убедить дядю. И Сегестуса. И тебя. И всех…

Она говорила так горячо, что Уирку зазнобило. Она взяла себя в руки. В буквальном смысле: обхватила себя руками. О, вот оно как? То есть Ренату даже не удивляет, почему Флавий сам ее не освободил? Нужно всё рассказать, и чем раньше, тем лучше. Но не сейчас. Боги! Пожалуйста, не сейчас!

Люди не обращают на них внимания, едят, пьют, болтают. А у нее шумит в ушах, и ноги ослабли. Она, наверное, сейчас даже встать не сможет.

— А если Флавий не примет помощи?

— Он должен принять! — Рената вспыхнула, осеклась и продолжала тише: — Ты… ты прости, но не тебе об этом говорить. Ты не знаешь, что такое любовь. Он примет. Сейчас примет. А потом… Если даже я буду ему не нужна, если даже я никогда его больше не увижу, я всё равно буду счастлива, зная, что он свободен и спокоен. Ведь он… Он горит, Уирка.

— Да, горит. И может обжечь.

Странно это — чувствовать себя старше и опытнее того, кто всю жизнь тебе покровительствовал, учил на собственном примере. Становится неловко за него и за себя. Уирка взяла руку Ренаты в свои, погладила. Заглянула в лицо — снизу вверх.

— Хорошо. Я поговорю с дядей о Флавии.

— Поговори. Я готова хвататься за соломинку.

— Это может оказаться та самая соломинка, которая сломала хребет дракону.

— Что?

— Прости, порю чушь… Ты права, стоит попробовать всё возможное.

Дядя беседовал с Сегестусом, и Уирка ходила вокруг них, ждала. Выглядел дядя как всегда: спокойным, уверенным, но отстраненным. Даже когда Сегестус ушел, Уирка всё никак не решалась начать разговор. Встала рядом, по своему обыкновению переминаясь с ноги на ногу и хлопая глазами — дура дурой. Дядя заговорил первым, ласково и без малейшего намека на улыбку:

— В последнее время ты меня тревожишь. Раньше сразу рассказывала о своих заботах, а теперь скрытничаешь не хуже Ренаты. Взрослеешь?

Уирка пробормотала что-то невнятное. Вот сейчас бы и поговорить о Флавии, но язык прилип к гортани. Она чувствовала себя трусихой.

— Что бы ни было со мной, вы, я надеюсь, вернетесь в империю, — сказал Ансельм. — На вас с Ренатой можно положиться. Вы моя надежда. Ради таких как вы стоит защищать империю. Вам отстаивать ее и служить ей, когда меня не будет.

Ни разу еще дядя не говорил так, словно собрался умирать. Уирка ужаснулась и сразу забыла всё, что хотела сказать. Дядя допускает, что может умереть? И оставить их одних? Нужно было немедленно что-то сказать, скрыть растерянность. Дядя на Уирку надеется, а Уирка сейчас разревется, как маленькая, вцепится в него и будет канючить.

— Сделаю что смогу, — сказала она. — Только…

— Нет, неправильно. Ты просто сделаешь все. Даже то, чего не сможешь. Я-то знаю. Я убежден, что будущее империи зависит от таких как ты — не омраченных и ничем не запятнанных. Юных.

Все, поймал. Подцепил — и тащит. С Уиркой это несложно. Она так и не научилась закрываться от своих. Слова сами вылетели вместе с горячим воздухом — Уирка вернула Ансельму немного жара от обжегшей ее похвалы.

— Я нексум Флавия. Так что неомраченная и незапятнанная — это не обо мне.

Дядя был явно удивлен уловом.

— Когда? И как? — И тут же закаменел лицом: — Если ты добровольно связала себя обрядом кор нексум с либертином — это предательство, Уирка. Если тебя взяли насильно… что бывает крайне редко… — это преступление, и здесь выход один: изолировать Флавия. Пожизненное заключение в каменном мешке.

Уирка сникла. Искательно заглянула дяде в глаза — неужели не найдется хоть немного сочувствия? Укололась о его взгляд, зажмурилась.

— Каменный мешок… Можете считать это предательством. Готов понести любое наказание, — она оттарабанила бодрой скороговоркой и осмелилась приоткрыть один глаз.

Дядя был серьезен. Он даже еще больше подтянулся, выпрямился, как на официальной церемонии. Подбородок поднят, челюсти сжаты. Процедил сквозь зубы:

— Ты сама себя предала. Флавий будет твоим наказанием. Я передаю Флавия тебе. Под полную ответственность. За всё, что он совершит, будет спрошено с тебя.

— Отлично! — Уирка подскочила, вся вспыхнув, словно получила давно выпрашиваемый подарок. — Я тогда с ним поговорю. Он знает много полезного. Мне расскажет, точно!

***

После разговора с дядей коленки еще подрагивали, но Уирка уже ни в чем не сомневалась и ничего не боялась. От имени Ансельма она сообщил хозяевам дома, что пленника надо бы отмыть и переодеть, и отобрала для него одежду из предложенной.

В сарае, где заперли Флавия, раньше была мастерская. Ее частично освободили и превратили в горницу: свалили козлы, доски, скамьи у дальней стены, покрыли пол слой свежей соломой, на широкую лавку положили набитый сеном тюфяк и шерстяное одеяло.

Уирка тихо встала в открытой двери и любовалась Флавием. Бывший элегантный красавец выглядел жалко: тощий, грязный, сальные волосы торчат в разные стороны, черная борода неопрятно топорщится. Шагает от стены к стене туда-сюда, по-южному размашисто жестикулирует и декламирует своим красивым музыкальным голосом:

— Месть должна быть аккуратной, красивой, со-раз-мерной. Главное: месть должна быть неотвратимой. Так у нас заведено, верно? Причиненная боль не требует возмещения, мстить стоит только за унижение. Разве не унижение для нас обоих, что нас разлучили таким образом? Но не думаешь ли ты, Магда, что мне не за что мстить и тебе тоже?

Он уселся на солому, манерно вытянул руки ладонями вверх и уставился на свою собеседницу. Уирка отчетливо видела эту женщину — высокую, с четким профилем, с вьющимися русыми волосами. В просторной скогарской рубахе, в мужских портах. Женщина смотрела на грязного всклокоченного пленника сверху вниз с выражением материнской жалости, но Уирке показалось, что в складке ее тонких губ подрагивает презрение.

— Зачем я начал эти игры с кор нексум, Магда? — говорил Флавий. — Я же теперь мешанина из непойми чего. Будь проклята моя трусость! Ты же знаешь: если бы не она, я бы никогда…Никогда. Зато теперь у меня храбрости — хоть залейся. Я подцепил эту отраву от тебя, спасибо, Магда. Не было бы только передоза. Еще столько всякой дряни струится по венам… Для меня это слишком, — он понизил голос до шепота: — Теперь я понял, что смерть — это не больно. Но дело не в боли, ты же знаешь, дело никогда не было в боли. Смерть — ущерб, унижение. Я не могу на это пойти. Да и кто возместит этот ущерб после моего ухода?