Чтение онлайн

Алина почувствовала жалость к этому большому, неумному, но работящему и неплохому вообще-то человеку. Конечно, их жизнь нельзя назвать счастливой, правда, во многом её испортила мать. Его. Она тоже, наверное, не столько плохая, сколько со своими правилами, традициями. А Алина не хотела их соблюдать.

— Чаю выпьешь? — спросила.

Муж поднял на неё большие усталые глаза.

— Не хочу чаю. Руслан, иди поиграй. — Спустил сына на пол, тот убежал в соседнюю комнату. — Хочу, чтобы вы вернулись.

И Алинину жалость сразу залило раздражение.

— Давай не будем опять... Я сказала: мы не вернёмся. Если хочешь, — неожиданно для себя предложила, — помоги дом достроить, и будем в нём отдельно. Без твоей матери, сами по себе.

— Мой дом там. Там и отец жил, и дед. Дед его построил для меня, моей семьи. И это позор, если я уйду.

— Ну видишь… А я не хочу жить по вашим правилам. И давай не будем больше поднимать этот вопрос. Закроем раз и навсегда.

— Не закроем, — с угрозой ответил Асим. — Мой сын будет жить в моём доме.

— Может, и будет. Когда меня не будет, — зло сказала Алина, потом уж осознав, что как бы намекнула мужу на возможность разрешения их конфликта так: чтоб её не стало.

После этого несколько дней ходила, оглядываясь, спала беспокойно, тревожно.

Ну а что, начинало свербеть внутри, может, это самый подходящий вариант. И та тоска, что часто нападала, кусала, придавливала, лишая сил, обрела словесное обличье: надоело. Действительно, ей надоела эта ежедневная борьба, повторяющиеся снова и снова дела, движения, мысли. Ногти, натоптыши, мозоли, волосатые или плешивые головы, лохматые уши, щетина на ногах... Иногда, но всё чаще и чаще, тянуло что-нибудь вытворить, выбрить, например, на затылке букву “х”.

Дети… Она их, конечно, любила. Нет, не так, неподходящее определение. Кошка вряд ли любит своих котят, корова — своего телёнка, курица — цыплят. Здесь не любовь, а нечто, наверное, более сильное... Она не представляла сейчас и в ближайшие многие годы своего существования без них. Но когда-то это закончится, они уйдут в свою взрослую жизнь. И она останется одна. Будет с этой проклятой тоской ждать, когда навестят, привезут своих детей, если, конечно, решат их завести. А если не уйдут, то ещё хуже. Она станет — куда от этого денешься? — кем-то вроде Асимовой матери, а её Руслан — кем-то вроде Асима…

Ну вот мечта — дом достроить, участок облагородить. На это тратит большую часть денег, которые достаются ей тяжело. Да, тяжело. Сжигает её эта работа по десять — двенадцать часов. Мозг сжигает, вытравляет его. И физически устаёт — руки всё чаще болят и отекают. Полезла тут в интернет, вычитала, что это симптомы периартрита. Может, и не он. Нужно собраться, съездить на приём к врачу. В платную. В бесплатных такие очереди повсюду, или талончики на два месяца вперёд разобраны.

В городе она с того апреля была раза три. Два раза с детьми — погулять — и раз-другой — за инструментами, лаками, спреями. Доставкой, ясно, дешевле, но тот случай с гель-лаком приучил изучать всё на месте, покупать у проверенных поставщиков. Проверенные и настоящей санкционкой торговали.

Валентина погулять в город её больше не звала, хотя, кажется, сама ездила. Но безрезультатно, а может, с тем же результатом, что и у неё, Алины... Ольга с Андреем тоже не сошлись: Андрей пропал вместе с Иваном. Мимолётные…

Самой же, одной, отправляться охотиться, сниматься, как это называли в школьном подростковье хамоватые пацаны (идут девочки по улице, и какой-нибудь осклабится навстречу: “Шо, сымаетесь?” — и хохот в спину...) Да, ездить с такой целью было стыдно и противно. Лучше уж одной. Или с Асимом. Нет, без. Нельзя переступить этот барьер, который установила для себя когда-то. Ушла и ушла. Но, может, после смерти его матери… Да, может быть...

Но такие долго живут. А ей тридцать пять. Ещё несколько лет, и никто уже не будет нужен.

Нет, постой, сколько случаев, когда и старики сходятся, женятся. Любовь в шестьдесят и позже... Ну, там уж, наверное, какая-то духовная близость, а не телесное влечение. Но — спорила она с собой — откуда ты знаешь? Всяко бывает. И эти чертовы половинки когда встретятся — неизвестно. Вернее, известно где-то там, высшим силам. Могут и позабавиться, столкнув их в семьдесят лет.

Вот ей показалось — нет, она была уверена, — что встретила половинку в Иване, а он взял и пропал. Не по своей, кажется, воле. Обстоятельства.

Может, от того, что нагнетала в себе эти мысли, постоянно то злясь, то грустя, то тоскуя до ломоты в скулах и слёз там, за глазами, где-то в глубине головы, он объявился. Написал ответ на её благодарность за подарки спустя почти три месяца:

“Здравствуй. Прости, увидел только сейчас. Был в командировке. Сегодня вечером приезжаю в город на два дня. Увидимся? Очень прошу. Остановиться есть где. Если хочешь — отдельно. Мне очень важно тебя увидеть, поговорить”.

Первой мыслью было: “Объявился!” И увиделась в себе усмехающаяся тётка, блудный муж которой дал знать о себе, поскуливая под дверью.

Нет, это не её муж, и она не тётка. И разве неясно, что не по своей воле он исчез на такой срок. “Командировка” — теперь за этим словом очень многое может скрываться. И страшное тоже.

Она вышла из вагончика. На улице было пекло. Сухой жар давил, как в банной парилке с сухой каменкой. Вышла покурить, обдумать ответ, вообще решить, поедет или нет. И если да, то с кем детей оставит. Но от такого жара мысли остановились, хотелось одного — спрятаться.

Зашла за вагончик. Здесь была тень, но короткая — туловище в ней, а голова на солнце. До той тени, что отбрасывал дом, идти было попросту страшно, казалось, сгорит по пути. Присела на корточки. Закурила. Дым с трудом лез в горло, был горький, вонючий. И во рту стало горько. Наверное, не от сигареты всё-таки, а от волнения.

Что ж, надо ехать. Надо хотя бы для того, чтобы поставить точку. А то действительно какое-то многоточие с середины апреля.

Или позвонить... Ну да, номера она не знает, и он тоже. У Валентины мог спросить, у Ольги. Их контакты у него есть — рассылал фотки. Но наверняка не спросил. Может, не хочет афишировать свой к ней интерес. Или что? Нет, правильно, что не спросил. Пусть их отношения останутся между ними. По крайней мере — пока.

Отношения. И снова хмык. И эти корточки. Окурок меж пальцев. Ох, Господи...

Бросила окурок, тщательно затоптала в сухой, ломкой траве. Потом, подумав, подняла и отнесла в пепельницу. Вернулась в вагончик, постояла под кондиционером. Как хорошо, что купила. Прошлым летом почти не пользовались, а это навалилось такой вот нестерпимой жарой.

Так, ну что... Что ответить... Спросить, какой у него номер телефона и поговорить? Нет. Надо встретиться, посмотреть, увидеть глаза и тогда уже говорить. Эти телефонные разговоры, с кем бы ни были, начинаются обычно дружелюбно, с доброжелательного любопытства: “Приве-ет! Как дела?” — а потом постепенно накачиваются раздражением и нередко завершаются бросанием трубки.