Чтение онлайн

Олег Степанович не мог понять, в чем смысл приезда Денисова в Женеву; возможно, редкие поездки вроде этой нужны были ему для разрядки, чтобы вырваться из душной атмосферы, в которой приходилось работать.

Вечером, накануне вылета в Москву, к Олегу Степановичу в номер зашел Саргосян. На его широком лице сияла лучезарная улыбка, а в руке он держал коробочку из алого бархата.

— Не буду утверждать, что это — лучшие в мире часы, — заметил он, располагаясь в кожаном кресле, — но, без сомнения, самые оригинальные и уж, конечно, самые дорогие.

Рафаэл Амаякович нажал на потайную кнопку, скрытую под бархатом, и крышка взлетела вверх. Олег Степанович увидел внутри, на белом атласе коробки, крупные мужские часы — циферблат выполнен из сверкающего империала, а часовыми отметками служили крошечные рубины. Узкие стрелки часовая, минутная и секундная — сделанные из белого металла (платины, решил Олег Степанович) создавали какой-то сказочный контраст с сияющим золотом. Империал был искусно разрезан вдоль на две половины, и вторая половина служила дном для часов. Между двумя половинками империала находился тончайший часовый механизм. А браслет — какой это был браслет! изготовлен из восьми полуимпериалов, с хитроумным замком. Олег Степанович с удивлением посмотрел на Саргосяна.

— Но ведь это стоит… — начал он.

— Э-э, дорогой, не пытайся даже представить себе, сколько будут стоить эти часы, — я имею в виду продажную цену. А вот если тебя интересует, во что обошлось изготовление этого шедевра, скажу тебе, что исходные материалы — империал хорошей сохранности, восемь полуимпериалов, часовой механизм ручной сборки и редкостной точности, платиновые стрелки, замок и маленькие рубины — все это стоит едва ли треть конечной цены. Вице-президент фирмы — мой хороший и старый друг, — согласился изготовить этот экземпляр лишь для того чтобы выставить в витрине своего магазина в Женеве. Нет-нет, это твои часы, я ведь обещал, ты можешь взять их прямо сейчас. Но что ты собираешься делать в Москве с часами, которые стоят не меньше тридцати тысяч долларов? Ведь ты не сможешь их даже носить — вдруг кто-нибудь увидит и проявит интерес? Пусть полежат здесь, ты возьмешь их на фирме в любую минуту — вот сертификат на твое имя. За год их изготовят не больше сотни, — такие часы расхватывают американские нувориши и безумные арабские шейхи, которым некуда девать деньги, получаемые за нефть. А вот еще один документ — за право использовать твою идею фирма платит сотню долларов за каждый экземпляр. Неплохо, а?

— Рафаэл Амаякович, но ведь это не я придумал!

— Ты заронил творческую искорку в мое воображение, а это самое главное. Ну ладно, если завтра мы с тобой не увидимся, — вот пакет с адресом. И прошу тебя, если адресат попросит оказать ему ничтожную услугу, ты уж не откажи.

На следующее утро Олег Степанович собрал чемодан и в половине десятого спустился в вестибюль. Через несколько минут подъехал кадиллак и они отправились в аэропорт.

Как только Денисов и Ростов поднялись по трапу в салон первого класса, который оказался еще более пустым, чем неделю назад — если это вообще возможно, потому что и на этот раз их было всего двое — двигатели огромного авиалайнера заревели, он медленно и величественно развернулся по рулежной дорожке, выехал на главную взлетно-посадочную полосу, рув двигателей перешел в пронзительный визг, и самолет рванул с места. Через несколько минут надпись «ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ» погасла, и Олег Степанович повернулся к Денисову. Тот уже спал. «Да, изрядно упоили его в представительстве ради отъезда!» — с завистью подумал Олег Степанович Ничего не поделаешь, переводчику, человеку не столь высокопоставленному, нужно самому заботиться о земных нуждах. Он остановил стюардессу, купил две плоских бутылки «Столичной» по 0.33, одну спрятал в чемодан, другую откупорил, поудобнее устроился в просторном кресле и налил стакан.

Легкий звонок над головой и женский голос: «Через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку…» — разбудили Олега Степановича. Авиалайнер разворачивался по огромной дуге, далеко за Дмитровским шоссе, но все время приближаясь к нему. Затем плавно нырнул над станцией Шереметьевская и заход на посадку. Олег Степанович не то чтобы проснулся, а выплыл, отчаянно барахтаясь, из черной слякоти небытия, где находился последние два часа. Уже давно ему не снились такие кошмары.

Он наклонился к иллюминатору: цепь водохранилищ, темный массив еще не покрытого снегом леса. Все — мрачное и однообразное. Родной дом.

В 1976 году Олег Степанович был в Вашингтоне, где вел переговоры о проведении советской космической выставки в новом, только что построенном здании музея аэронавтики и космоса. Переговоры прошло быстро и успешно, протоколы подписаны, и Олег Степанович в сопровождении директора Национального музея Майкла Коллинза (астронавта № 3 — когда Нил Армстронг произносил свою историческую фразу: «Это маленький шажок для меня, но великий прыжок для человечества», а его напарник Базз Олдрин снимал его на видеокамеру и телевидение передавало на Землю цветные картинки великого момента, — человек впервые ступает на поверхность Луны — Коллинз кружил вокруг земного спутника на окололунной орбите, ожидая возвращения своих товарищей) спускался по лестнице. Вдруг американец повернулся к Олегу Степановичу и сказал:

— Хочешь, познакомлю тебя с Вернером фон Брауном?

У Олега Степанович от неожиданности подогнулись колени. Познакомиться со знаменитым ученым, сыгравшим такую роль в ракетостроении!

— Конечно! — ответил Олег Степанович. Коллинг подвел его к высокому, худому до истощения мужчине, который одиноко сидел в огромном зале (музей еще был закрыт для посетителей) и каким-то печальным — нет, не печальным, скорее прощающимся — взглядом смотрел на выстроившиеся перед ним творения его гениального разума.

— Мистер фон Браун, — начал Коллинз, — разрешите представить вам русского коллегу…

Олег Степанович больше не слышал слов Коллинза. Словно зачарованный, он смотрел на туго обтянутое болезненно-желтой кожей лицо знаменитого конструктора и не мог оторвать взгляда от глубоких, каких-то неземных глаз. Олег Степанович понял, что фон Браун пришел сюда, чтобы проститься со своими любимцами.

Через несколько месяцев он прочитал в газете что Вернер фон Браун умер от рака в Бетесде — госпитале для высокопоставленных американских чиновников. Олег Степанович так и не обменялся единым словом с фон Брауном, но встречу с ним запомнил навсегда.

Колеса «ИЛ-62» коснулись бетона дорожки, двигатели, включенные на реверс, заревели, самолет замедлил бег и повернул к зданию аэропорта. Денисов встал, пожал руку Олегу Степановичу и взял свой предельно раздутый чемодан.

— Значит, ничего путного мы не узнали, да я и не рассчитывал на это. Приходи завтра после обеда — что-нибудь нацарапаем для отчета чтобы оправдать наше пребывание за границей. У тебя есть колеса?

— Меня встречает Зина.

— Передай ей привет. У тебя хорошая жена. А министру я позвоню.

Зина поставила «шестерку» рядом с первым подъездом в зоне полного запрета стоянки, и никто ее не отгонял. Очевидно, соседство маленького «жигуля» песочного цвета с длинной черной «чайкой» и беседа водителя правительственного лимузина с белокурой женщиной за рулем, произвели на сотрудника ГАИ определенное впечатление. Он сделал вид, что ничего не заметил.

Олег Степанович сел на место водителя, кинул чемодан на заднее сиденье, достал из кармана пакетик в яркой обертке и вручил жене традиционный подарок после возвращения из-за границы. На этот раз подарок был весьма щедрым. На синем бархате маленькой коробочки сиял крупный изумруд, обмотанный тонкой платиновой цепочкой.

— Спасибо, Олег! — поцеловала его жена. — Это действительно роскошный подарок. Три карата, не меньше.

— Три с половиной. И наивысшей густоты — я оговорил это специально.

— Но он безумно дорогой!

— Зина, ты даже не представляешь, насколько дорогой. Только осел Саргосян считает, что у меня в Женеве один банковский счет. Но чего не сделаешь ради любимой жены?

И на этот раз Олегу Степановичу удалось проскочить переезд без остановки.

Рэд уже ждал у ворот, встав на задние лапы. Зрелище было поистине внушительное — огромный двухметровый пес темно-коричневой масти с широко открытой красно-фиолетовой пастью.