Чтение онлайн

Анна Андреевна умерла в Ленинграде осенью 1945 г. Евгений Сергеевич вскоре после окончания войны поступил на работу в фотолабораторию Академии художеств. На склоне лет его досуг составляли занятия историей своей семьи [16] .

Детство, – а, может быть, и всю жизнь К. А. Сомова – определило отцовское искреннее увлечение искусством. Андрей Иванович, как и многие люди, которые поздно получили возможность следовать своему призванию, наполнял им всю свою повседневность, а, значит, и повседневность своей семьи. Друзьями дома были художники В. И. Якоби и И. И. Шишкин – впрочем, и сам А. И. Сомов занимался в вольных классах Императорской Академии художеств. Его научные занятия продолжались в коллекционерстве – стены квартиры на Екатерингофском занимали произведения как русских художников (в частности К.П. Брюллова и П. А. Федотова), так и зарубежных (например Ф. Гварди и А. Блумарта). Множество интересных вещей можно было обнаружить в папках в кабинете А. И. Сомова – А. Н. Бенуа вспоминал, как тот однажды вырезал для него несколько листов из путевого альбома О. А. Кипренского [17] . Коллекционерство отца впоследствии передалось и сыну, который собирал, впрочем, также фарфор [18] и книги (речь идет о редких библиофильских изданиях, в основном французской литературы XVIII столетия). Нет никаких сомнений в том, что художественный энциклопедизм А. И. Сомова повлиял и на стилизаторский характер искусства его младшего сына.

А. И. Сомов желал, чтобы дети усвоили близкие ему ценности: трудолюбие, умеренность, стремление к самосовершенствованию. Хотя благодаря старшему брату его собственное детство было лишено невзгод, он стремился дать им то, чего был лишен сам: лучшее образование, обучение искусствам, поездки за границу. К. А. Сомов был определен в гимназию К. Мая в 1879 г. – она считалась в то время одной из лучших в России и по методике, и по уровню преподавания. Сомов учился там вместе с другими будущими мирискусниками – Д. В. Философовым, А. Н. Бенуа и В. Ф. Нувелем.

С. Р. Эрнст в своей книге упоминал о рано проявившихся способностях художника [19] , А. Н. Бенуа находил сомовские рисунки школьных лет довольно беспомощными [20] . Как бы то ни было, оба автора согласны в том, что Сомов долгое время не мог выбрать, какому из своих увлечений посвятить жизнь – музыке (как певец), театру или изобразительному искусству – и лишь под воздействием отца склонился к последнему [21] . Не следует, впрочем, подозревать

А. И. Сомова в диктате – обратное подтверждают усилия, которые ему пришлось приложить, чтобы принять «декадентское» искусство сына, находясь в целом на стороне критиков мирискусников, таких как И. Е. Репин и В. В. Стасов [22] .

Сомов покинул гимназию в 1888 г. и поступил в Академию художеств. Перед этим он четыре года без особенного воодушевления занимался в рисовальных классах Общества поощрения художеств. В Академии художник приобрел некоторые технические навыки, однако укоренившийся там дух косности и распада мало способствовал развитию талантов. По словам Эрнста, Сомов считал пять первых академических лет потраченными впустую. Кроме того, по поступлении художник был вынужден еще и отбывать воинскую повинность, что доставило ему множество неудобств. В Академии Сомов учился у живописцев К. Б. Венига, В. П. Верещагина, Б. П. Виллевальде, А. Р. фон Бока, а также П. П. Чистякова, но перенял он у них мало [23] . Наконец, в 1894 г. молодой художник перешел в класс И. Е. Репина, с чьим приходом связывались надежды на обновление Академии. Как известно, Репин уделял своим ученикам довольно мало внимания, так что, хотя его присутствие действительно несколько изменило атмосферу в Академии, в случае Сомова значило намного меньше, чем могло бы. Репин выделял нашего художника среди прочих и отдавал должное его таланту, однако учителем Сомова в полном смысле этого слова он не стал.

Наиболее подходящее для себя общение Сомов нашел среди бывших гимназических товарищей – Бенуа, Нувеля и Философова – с прибавлением ранее незнакомых ему Л. С. Бакста и С. П. Дягилева, а также племянника Бенуа Е. Е. Лансере. Кружок самообразования, участники которого читали друг другу доклады по истории искусства, музыки и литературы, начал складываться вокруг Бенуа еще в конце 1880-х. Сомов присоединился к нему позднее, в начале 1892 г., хотя и присутствовал далеко не на всех собраниях [24] . Этот кружок превратился затем в редакцию журнала «Мир искусства», а затем и в одноименное общество. Настоящая дружба Сомова и Бенуа началась именно в это время;

последний был значительно более осведомлен относительно современных течений в европейском искусстве и с удовольствием развивал вкусы первого. Впрочем, не следует игнорировать роль других участников кружка – например, А. П. Нурока, познакомившего Сомова с искусством О. Бердсли.

Вследствие того, что Сомов уничтожил подавляющее большинство своих ранних работ, его искусство до 1893 г. (а по существу до 1896-го) известно в немногочисленных образцах. Сохранившиеся произведения отличает тихий, интимный характер; внутренняя цельность присутствует даже в не самых разработанных натурных этюдах. Сухая графичность, подчеркнутая определенность линий к середине 1890-х уступает место пастозному мазку, хотя и сдержанному и аккуратному. Изменения в подходе к передаче света обнаруживают знакомство с французским импрессионизмом, состоявшееся, вероятнее всего, благодаря Бенуа [25] .

Ответы Сомова на домашние анкеты начала 1890-х г. очерчивают круг его интересов [26] . В изобразительном искусстве он был в большей степени ориентирован на искусство старых мастеров (Веласкеса, Рембрандта, Хальса, Тициана и др.) – возможно, в силу недостаточной осведомленности в новейших течениях в европейском искусстве, с которым, впрочем, мало кто в России того времени был вполне знаком. Художник наиболее подробно отвечал на вопросы о своих музыкальных и литературных пристрастиях и даже своим любимым занятием называл именно чтение (среди авторов – А. Ф. Прево, И. В. Гете и Г. Гейне) [27] . Эта привязанность воплотилась в серию жанровых акварелей, написанных в 1896 г. на сюжеты из конца XVIII – первой трети XIX вв. («Прогулка после дождя», «Отдых после прогулки», «Две дамы на террасе», «Дама у пруда» и т. д.), и впоследствии закрепилась как характерный сомовский жанр, признаки которого Н. Э. Радлов определил как «восемнадцатый век, маска, кринолин» [28] .

В начале 1897 г. в Академии художеств случился скандал из-за грубости одного из преподавателей по отношению к ученикам; студенческий протест перерос в забастовку, почти все требования которой были в итоге удовлетворены. В числе немногих несогласных, отказавшихся возвращаться к занятиям, оказался и Сомов, который попросту воспользовался поводом покинуть Академию [29] . Он провел еще полгода в Петербурге, после чего отправился в Париж к обосновавшимся там годом ранее супругам Бенуа, где уже жили Л. С. Бакст, Е. Е. Лансере, А. Л. и Н. Ф. Обер; вскоре приехали еще две художницы – Е. Н. Званцева и А. П. Остроумова. Для Сомова это была не первая поездка за границу: в 1878 г. он уже бывал в Париже с вместе с родителями, а три года спустя приезжал с ними же в Вену и Грац; в 1890 и 1894 г. Сомов посетил Италию, видел, помимо прочих городов, Рим, Венецию, Флоренцию и Неаполь.

Формальной целью пребывания Сомова в Париже был сбор документальных материалов для будущих работ – мод начала XIX в. В действительности же он знакомился как со старым искусством, представленном в крупных музейных собраниях, так и с произведениями главных фигур современной художественной сцены. Ему помогал в этом Бенуа, ставивший перед собой похожие задачи; в одном из поздних писем к сестре Сомов признался: «…Шура тогда меня любил сердечно и принес мне много пользы в смысле вкуса и культуры – м[ожет] б[ыть], он так со мной возился потому, что я тогда был послушный ученик, а он любил дидактику» [30] . Кроме того, Сомов поступил в популярную тогда Академию Коларосси – одну из многих маленьких частных студий. Там совершенствовались А. Модильяни и Т.-А. Стейнлен, но особенно она была популярна у русских художников: через нее прошли, в числе прочих Н. П. Богданов-Бельский, А. Я. Головин и Е. Е. Лансере. Наставником Сомова был французский художник Р.-К. Прине, оказавшийся ему мало полезным [31] .

Сомов окончательно вернулся в Петербург в мае 1899 г. (перед этим он посещал Англию и на короткое время приезжал домой). Художник невысоко оценивал годы учебы и странствий: в конце своего пребывания в Париже он жаловался старшему брату: «Теперь я чувствую, что мне надоело и уже поздно учиться как школьнику. Не выучился рисовать и писать – ну что же, десять лет прошло – стало быть, и не выучусь. Это мой последний год и я заканчиваю свои Lehrjahre» [32] .

Неуверенность в своих силах и разочарование в созданном сопровождали Сомова всю жизнь. Вполне возможно, его повышенная требовательность к себе и стремление к преодолению собственной косности и бессилия имеют начальную точку как раз в юности и молодости художника: в боязни не оправдать надежды обожающего отца, в медленном раскрытии таланта, для обработки которого понадобилось очень много времени и усилий, в перфекционистском пристрастии к лучшим образцам старого искусства, но также и в медленной агонии Академии и локальности русской художественной жизни тех лет – во всем том, от чего хотелось оттолкнуться как можно сильнее, чтобы удалиться на наибольшее расстояние, так что предпринимавшиеся для этого усилия всегда представлялись недостаточными [33] .

Жизнь Сомова после возвращения в Санкт-Петербург оказалась связана все с той же группой единомышленников, благодаря С. П. Дягилеву оформившейся в журнал «Мир искусства». Задачами журнала его создатели видели, во-первых, интеграцию современного русского искусства в общемировое художественное пространство, во-вторых, изживание известной литературности, которую в изобразительном искусстве России конца XIX в. представляли передвижники. Социальная заостренность их произведений, базирующаяся на образном строе литературы 1860—1880-х гг. (речь идет об Н. А. Некрасове, Г. И. Успенском и многих других), претила мирискусникам, отрицательно относившимся к политизации пространства художественного творчества. Для Бенуа, первого пера нового журнала, передвижничество – «уродливая насмешка над святыней искусства», из-за него храм Аполлона осквернила «дурно пахнущая и неуемная компания», «клуб чинушей, мужичья, салопниц, бурлаков, купчих» [34] . Передвижники, вкупе с академиками (их критиковали за отсутствие вкуса и безрефлексивное следование отжившим образцам) обвиняли мирискусников в декадентстве, моральном упадке и разложении. Развернутая против журнала кампания вызвала определенные проблемы с финансированием издания.