Чтение онлайн

Не желая примыкать во Франции ни к одной из групп и течений, отказываясь даже от участия в большинстве выставок возобновленного за рубежом «Мира искусства», Сомов в эмигрантский период своего творчества шел собственным путем, стремясь сочетать технические достижения старых мастеров и новизну сюжетов. Эта линия в его творчестве обнаруживается в революционные годы в России, приблизительно во время окончания работы над вторым изданием «Книги маркизы». Дневник художника запечатлел момент окончания работы над карандашным портретом племянника Сомова Д. С. Михайлова (1918): «Рисов[ал] Диму и реш[ил] сегодня кончить, было 20 сеансов. Мне не нравится – некрасиво, сухо, зализано, но всем нравится из-за сходства. Кончил с чувством, что я бессилен сделать так, как я понимаю: [D.] Dumonstier, [N.] Lagneau, [H.] Holbein (ишь, куда гнет!)» [121] .

По сравнению с графическими портретами второй половины 1900-х – начала 1910-х, портрет Д.С. Михайлова обнаруживает усилившееся стремление художника к строгому, иногда довольно лаконичному, но всегда технически сложному рисунку. На протяжении 20 продолжительных сеансов Сомов тщательно выверял каждый штрих, моделируя голову своего племянника. Созданный немного позднее портрет сестры художника А. А. Михайловой обнаруживает не только кропотливую проработку лица модели – посредством сложной игры линии и пустого пространства, он добивается почти чувственной осязаемости ее прически. «Демустье, Ланьо, Гольбейн» – формула графического портрета Сомова рубежа конца 1910-х – начала 1920-х. Сомов постоянно обращался к стилю этих художников, варьируя в каждом случае проявленность тех или иных заимствований: воздушную гольбейновскую моделировку, как на портретах Р. И. Нотгафт (1920) и Т. Ф. Михайловой (1923), трактовку позы в духе Демустье – в случае с Н. Е. Добычиной (1921) и т. д.

Стилевые ориентиры французского периода творчества Сомов изложил в своем дневнике: «Сег[одня] я работал с 10-ти до 7-ми веч[ера]. При работе моей присутствовали Валечка [В. Ф. Нувель. – ПГ] и Лиза [подруга Сомова Е. С. Поляк. – ПГ]. Я сравнивал себя при них нескромно, но только в шутку, с van der Meer’ом Delft’ским [122] , Терборхом, Metsu, de Hoogh’ом» [123] . В этой шутке, тем не менее, много правдивого. В ряде картин Сомова последних лет его жизни прослеживается стремление к утонченно гармоничной цветовой гамме, решению проблем света в духе этого нидерландского мастера [124] ; подражая Вермееру, Сомов старается добиться иллюзорной осязаемости предметов. Таковы «Окно-дверь – пеизаж» (1934), «Интерьер» (1930-е) и несколько других произведений. Об «Автопортрете в зеркале» (1934) Сомов записал в дневнике: «Этюд вышел отличный, под van der Meer’a Delft’ского, как я шутя писал Анюте. Я доволен – м[ожет] б[ыть], это мой лучший в жизни этюд с натуры» [125] .

Об этюде головы художницы В.И. Будановой (1933), летом жившей вместе с другими молодыми художниками в доме Сомова в деревне Гранвилье, он заметил: «Сегодня мне позировала не больше часа Валерия Ивановна [Буданова] для отражения спиной в зеркале над камином – отражение головы и плеч – van der Meer van Delft – но [не] тот, но не тот!» [126] Об одном из произведений 1927 г. Сомов писал: «Моя акварель – дама перед зеркалом – мне нравится: разумеется, это ни van der Meer, ни Teborgh! Но мило по краскам и по технике. Невольно я думал все время о van der Meer’e и какое бы чудо у него вышло из такого сюжета» [127] .

Подражание Вермееру и Терборху потребовало от Сомова пересмотра некоторых основ своего искусства. Одним из элементов новой концепции сомовского творчества было возвращение к живописи с натуры, чего художник долгое время избегал [128] . Он стремился постичь секреты старых мастеров и, надеясь, что они откроются в процессе работы, старался приблизиться к их манере. Кроме того, Сомов внимательно изучал искусство ценимых им художников на выставках и по воспроизведениям, как это было с М.-К. де Латуром [129] . Осмыслив новые впечатления от творчества французского портретиста, Сомов писал сестре: «…тренируюсь для того, чтобы, если случайно кто-нибудь закажет мне портрет, попробовать делать быстрые этюды, которые служили бы материалом для портрета. Весь же портрет, да к тому же заказной, работать с натуры ужасно мучительно и для меня, и для модели. Хочу возобновить старый способ писать портреты, как делали Латуры и почти все мастера прошлых времен» [130] .

Под тренировкой, о которой говорит Сомов, следует понимать серию пастельных этюдов, сделанных им в Гранвилье летом 1928 г. Художнику позировал его любовник М. Г. Лукьянов; по этим не вполне завершенным листам [131] еще сложно определенно судить о следовании Латуру, однако последовавшие работы свидетельствуют о стремлении перенять манеру французского мастера, добиться свойственных ему точности линий при несколько большей резкости в передаче светотени. Речь идет, помимо прочего, о созданных в том же году портретах торговца старым искусством А. А. Попова и целой серии автопортретов. Сомовское стремление следовать Латуру не связано с перенесением в пространство портрета ни предметных реалий XVIII в. (что характерно для произведений самого Латура), ни чего-то, что каким-либо образом замещало их. В целом художник не изменяет схеме, выработавшейся еще в России, изображая лишь лицо модели.

М.-К. Латур был не единственным французским художником XVIII столетия, на чью манеру ориентировался Сомов. Он по-новому осмыслил искусство Ф. Буше. Весной и летом 1933-го Сомов работал над серией акварелей, которые характеризовал в дневнике как «`a la Boucher, но Boucher masculin [132] » [133] . При работе Сомов пользовался набросками, сделанными с обнаженного Б. М. Снежковского. В собрании последнего находились некоторые из этих акварелей, а также ряд натурных этюдов к ним. Все они изображают лежащего на постели спящего или бодрствующего обнаженного молодого человека. Прообразом этих работ могло служить довольно большое число произведений Буше, однако, надо полагать, в первую очередь, основными источниками заимствования были «одалиски» – светловолосая, написанная Буше с Л. О’Мерфи (1752), из мюнхенской Старой Пинакотеки, и темноволосая, жена самого художника, из Лувра (1745). Несмотря на различия в технике исполнения, и картины Буше, и акварели Сомова отличает привлекательная гладкость форм, несколько слащавый эротизм; свободно и несколько иронически изображена легкомысленность моделей. Буше и Сомов сосредоточены на их телах, совершенно исключив любую повествовательность. Дневник Сомова 1930-х также свидетельствует о подражании художника в портретной графике манере других французских художников – Т. Шассерио и Ж.-О. Энгра [134] .

Шекспировское представление о мире как театре в России конца ХIХ в. было понято в том смысле, что мир – ненастоящий, а все события в нем – результат взаимодействия вымышленных героев. Наиболее полно отражают такое видение мира даже не живые актеры, в большей или меньшей степени свободные интерпретировать свои роли, а куклы, в том числе герои итальянской комедии. Последние в то же время соответствуют наиболее реальным жизненным типам художественной сцены русского fin de si`ecle: циничный Арлекин, непостоянная Коломбина, беззащитный декадент Пьеро [135] . В смысловом, идейном плане театрализация проявляется как сущностная лживость окружающего мира, населенного бесчисленным сонмом упрощенных, стереотипных персонажей [136] .

Эти воззрения разделяло ближайшее окружение Сомова. Его друг, поэт и прозаик Ф. К. Сологуб отмечал: «Таков незыблемый закон всемирной игры, чтобы человек был, как дивно устроенная марионетка» [137] . Увлечение Сомова образами комедии дель арте имеет ту же основу. Часто возникающие в пространстве произведений Сомова герои итальянской комедии масок являются воплощением наиболее характерных человеческих типов. Человек для Сомова принципиально пуст изнутри, сведен к его внешности, надетой маске. Критик О. Дымов в качестве эмблемы искусства Сомова использовал образ, заимствованный у С. Т. Аксакова: «…дерево гнило насквозь – одна оболочка» [138] . Как отмечал М. М. Алленов применительно к портретному творчеству Сомова, «модели сомовских портретов – маски не в силу прибавления к облику человека маски сверх лица (маски, творимой обычно самим человеком), а в силу вычитания из целостности человеческой индивидуальности собственно личности, вследствие чего остается лишь природная личина человека, телесная оболочка, дальше которой нет ничего – пустота, природа, смерть, погасшее зеркало с осыпавшейся амальгамой» [139] .

Обращаясь к итальянской комедии масок, Сомов выступает как стилизатор, заимствуя сюжеты из произведений литературы и изобразительного искусства. Впрочем, здесь следует иметь в виду, что комедия дель арте сама по себе является стилизованным действием [140] . В качестве литературных источников сомовских маскарадов вполне справедливо называют фьябы К. Гоцци и тексты вдохновленных ими Л. Тика, Э. Т. А. Гофмана, А. Бертрана и А. Шлегеля [141] . Применительно к теме итальянской комедии масок и маскарадов в изобразительном искусстве круг источников заимствования уже был очерчен – это, в частности, Ватто, Бердсли, Латуш и Кондер.

Наиболее заметные различия в трактовке сюжетов и отдельных персонажей могут быть выявлены в сравнении работ Сомова с произведениями художников XVII в., обращавшихся к темам комедии дель арте. В случае последних видна их непосредственная связь с фольклорными корнями итальянской комедии. К. Жилло и Ж. Калло, изображая персонажей комедии масок, черпали от ее истоков. Их герои укоренены в средневековом прошлом Европы и несут ряд черт языческих прообразов масок [142] . Об этом можно судить по передаваемой художниками экспрессии, ярким эмоциональным контрастам – как в серии гравюр Калло «Les balli di Sfessania» (нач. 1620-х) или какими они явлены Жилло в «Les deux carrosses» (ок. 1707). Когда художники XVII в. изображали большие праздники с участием масок, они показывали их бытовую сторону, подчеркивали народный характер и свойственную им специфическую красочность: в качестве характерного примера можно привести картины П. Лонги или «Карнавал в Риме» (ок. 1650–1651) И. Лингельбаха из Музея истории искусств в Вене.