Чтение онлайн

его книгах: это, по крайней мере, хоть один человек, которого

он действительно изучил, — ведь он, кажется, так мало знал лю

дей, и мужчин, и женщин. Но право, встречаться с ним дважды

в одном романе, где он выкроил из своей особы двух персона

жей: Сандоза и Клода, — это уж чересчур! Скоро, по примеру

Гюго, в книгах Золя все персонажи станут самим Золя, и я не

удивлюсь, если в недолгом времени он воплотится и в своих ге

роинь... О, хо, хо! Разница будет не так уж велика! В сущности, Золя из «Творчества», книжный Золя просто уморителен!.. Что

за мягкий, ласковый, сердечный добряк, — когда он угощает

друзей жарким или рыбой, он похож на этакого Христа-натура-

листа, который делит плоть и кровь свою с учениками. Затем он

немного перебарщивает, отдавая дань сыновней любви, поклоне

нию любимой матери, с показной сентиментальностью, вконец

истрепанной от постоянного употребления художником Мар-

шалем. И право, у него опять слишком много всяких «Черт по

бери!» и чрезмерное количество сквернословия и непристойно

сти. Он устраивает сцену жене из-за того, что живот у нее

изуродован материнством, — у меня подобная сцена лишь наме

чена, — и сцена эта дает почувствовать, что написавший ее че

ловек — грубая скотина; право, не знаю, где он встречал таких

художников... Но разве художников изобразил он в своей книге?

Это плотники, кровельщики, ассенизаторы... У самых распущен

ных художников под всей их распущенностью просвечивает по-

396

рой что-то selected 1 (как говорят англичане), отличающее их

от грубых рабочих... Кой черт! Я же знал Мане, он ни в малей

шей мере не был похож на поденщика от живописи, именуе

мого Клодом.

Что касается революционных идей Золя в области искус

ства, то это, как всегда, явное пережевывание тирад и бравур

ных пассажей Шассаньоля и других. И везде — больше чем

где-либо — контрабанда. Приведу лишь один пример. В конце

«Манетты Саломон» на Кориолиса находит своего рода зри

тельное помешательство, он хочет, чтобы все его картины, все

полотна сверкали, как драгоценные камни. И что же — Клодом

у Золя, перед самоубийством, овладевает такое же безумие. Но,

черт подери, наш Золя ведь хитрец, он переделывает на свой

лад зрительное помешательство, которое стащил у меня! Он за

ставляет своего художника вписывать рубины в пупок и поло

вые органы изображенного на полотне натурщика; и этому по

мешательству, заимствованному из описания последних лет

жизни Тернера, — чисто эстетическому, безобидному помеша

тельству, не имеющему у меня никакого скрытого смысла, Золя

придает грязный, бесстыдный оттенок, и это даст ему возмож

ность продать лишних несколько тысяч экземпляров книги.

А самоубийство в конце романа — разве не похоже, что эта раз

вязка появилась от постоянного общения с Бузнахом?

По существу, Золя занимается лишь перелицовкой литера

туры, и теперь, закончив переделку «Манетты Саломон», он

собирается перекроить «Крестьян» Бальзака *.

Суббота, 10 апреля.

В четыре часа случайно зашел к Шарпантье, где застал

Золя, и заговорил с ним о его книге, с честным намерением вы

сказать ему некоторые свои соображения, разумеется со всей

деликатностью, какую принято соблюдать между собратьями по

вере.

Итак, я сказал ему, что нахожу очень тонким и изящным

описание любви Кристины, раскрывающейся во время целомуд

ренных посещений ею художника; но мне кажется, что начало

и завершение этой любви неправдоподобны... Тут он прервал

меня, говоря, что в жизни все бывает, все бывает... В ответ я

заметил, что не уверен в этом... и что нам, в особенности ему,

ставшему во главе натурализма, надлежит создавать произве-

1 Утонченное ( англ. ) .

397

дения более правдивые, менее надуманные, чем создает самый

отъявленный спиритуалист. Затем я сделал еще одно критиче

ское замечание, что, по-моему, он напрасно вывел себя одно

временно в двух обличиях, Сандоза и Клода, и снова отозвался

с похвалой о начале романа. Тут Золя сделался молчаливым,

лицо его как-то посерело, и мы расстались.

В семь часов мы снова встретились, супруги Золя и я, на

званом обеде у Доде. Сразу же по поводу выставленной Ра-

фаэлли светлой картины пастелью, с изображением его внучки,

которую я похвалил, Золя заявил, что у Рафаэлли вымученный

талант и ему не хватает искренности... Все сели за стол. Доде

крикнул мне: «Гонкур, я купил для вас сморчки у Жоре». В от

вет раздался резкий голос госпожи Золя: «О, в наши дни

сморчки не диковина, они стоят всего три франка...» Она де

лает подобные любезные замечания в течение всего обеда. Бед

ная госпожа Шарпантье весь вечер пытается ее умаслить; по

поводу поданной на стол рыбы в винном соусе, выписанной

Доде из Марселя, она хвалит госпожу Золя за ее уменье гото

вить это блюдо и получает отповедь: «Право, сударыня, вы как

будто намекаете, что я провожу всю жизнь на кухне».

Мы сидим в гостиной. Я роняю две-три фразы, и каждый

раз Золя мне противоречит; я начинаю нервничать, и вот ме

жду нами разгорается спор об уме. Для Золя ум — ничто. И во

обще ум — это не ум, а понятливость, наблюдательность... ко