Чтение онлайн

Август смотрел ему в глаза, обрамлённые невинной нежностью белых ресничек. Они уводили в тёмную воронку коридора, что заканчивался закрытой дверью с тяжёлым замком. Глядя на Габриэля, Август не мог дать ответ, действительно ли его он повстречался в голом коридоре Закулисья.

Манриоль был сыном известного в Тэо алхимика. А может быть, сыном мёртвого Змееокого. Он провёл детство в богатом доме с кучей прислуги и незадолго до изгнания сбежал в Кобру, как один из многих отчаявшихся изгнанников. И сейчас у него обрезаны волосы, и порез на руке — печать совершившейся клятвы; на него надет уродливый балахон, и сам он теперь живёт в общежитии вместе с другими кобровцами, такими же обездаренными и несчастными, как и он. Будь он великим архимагом равновесия, он бы не стал терпеть унизительной стрижки и неудобного платья. И уж точно не стал бы заключать нечистые сделки. Осознав это, Август сказал:

— Слезь с моей кровати, Манриоль.

— Разве тебе места мало? — он издевается?

— Я из-за тебя там оказался! Из-за тебя целое столетие шлялся по коридорам с треклятой верёвкой на шее! С тварями и душами мертвецов. «Не делай добро, не вернётся злом!» — Верно говорил Сэликен, будь он проклят! — он кричал, пока не стал задыхаться, пока не увидел собственное отражение в зеркальных чёрных глазах — расстроенного и жалкого, который в попытке устрашить сам был готов разрыдаться. Но только не сейчас, не при нём, а то от стыда и умереть можно.

Он закашлялся и потянулся к тумбочке, где должен был лежать ингалятор, но Габриэль нашёл ингалятор раньше и спрятал его за спину.

— Об архимаге…

— Отдай! Не было там никого! — Август полез к нему драться, и это стало ошибкой: дыхание вовсе сбилось, а кашель сделался невыносимым.

Пока он корчился, Габриэль поигрывал с его ингалятором. Лицо его было леденяще спокойным, а взор затуманился… чем? Что Габриэль видел, когда смотрел, как могло показаться, на кого-то, а на самом деле — внутрь себя?

«С этим выражением лица он меня и похоронит» — подумал Август, протянул к ингалятору руку, а Габриэль снова спрятал его за спину.

— Почему ты назвал меня архимагом?

— Ты сам… сам себя так назвал, — срываясь на дыхание, повторил Август, затем снова потянулся к ингалятору.

— Я?

— Не ты. Не знаю. Отдай!

Ингалятор вновь ускользнул из-под носа.

— Хватит, отдай, пожалуйста!

— Где ты был? — Габриэлю пришлось повторить вопрос, потому что Август не услышал его из-за кашля.

— Закулисье… расщелина между мирами… Выглядит, как этот мир, только по-другому. Меня… вывел оттуда архимаг. Он выглядел, как ты, только немного старше. Я спросил его, кто он. Он так и сказал, что он архимаг.

— Это его ты видел за моей спиной?

— Не помню. Я ничего не вижу. В глазах темно…

Август больше ничего не говорил, только задыхался. Габриэль вернул ему ингалятор, и Август смог им воспользоваться лишь с четвёртой попытки. Всё это время Габриэль сидел на его кровати, молча наблюдая и не предпринимая попыток помочь.

Когда приступ немного ослаб, Август поставил ингалятор на тумбочку, но случайно трясущейся рукой смахнул его на пол. Посмотрел на Габриэля, взглядом обвиняя его во всех смертных грехах, в том числе и в падении ингалятора, но почему-то не нашёл в себе смелость это сказать. Взгляд и так был довольно красноречив.

Габриэль вдруг понял, что выбрал неверную тактику.

Пытливо и проницательно Габриэль разглядывал его, как разглядывал формулы в книгах, пытаясь проникнуть в созвучия магических знаков и разгадать тайну их волшебства. Всякая человеческая душа казалась ему схожей с сочетаниями магических рисунков и букв, где каждая линия, каждый символ отвечает за черту характера, цвет глаз и душевную травму. Габриэль разбирал эти знаки, холодно и бесстрастно отделяя одно от другого, выискивая тонкую, сочащуюся кровью брешь.

Он знал, как натянуты отношения Августа и Шалари, наблюдал попытки Августа удержаться в компании недомагов, видел, как с они с треском проваливаются, и был уверен, что Август здесь не по доброй воле — что-то заставило его прийти в Башню помимо желания обрести силы. У него был дар, ведь его руки время от времени испускали свет. Такие, как он, не выживают на ритуале. В силу своей мягкости такие, как он, могут растаять как льдинка в чьих-то тёплых руках. Габриэль помнил, как Августа растрогало его проявление заботы, и ему показалось несложным его ещё немного согреть. Для этого требовалась лишь капля терпения и обезоруживающая печаль. Как только они подействуют, Август сам напорется на спрятанное под чужим сердцем лезвие.

— Прости, я не хотел тебе навредить. Мне причинило боль, что ты не принял мою бескорыстную заботу, и я повёл себя жестоко, тем самым подтвердил твоё мнение обо мне. — Габриэль был искренен в извинениях, как может быть искренен палач, обещающий не рубить голову жертве, но Августа тронула горечь его раскаяния, и взгляд его сделался мягче.

Этот человек позаботился о нём, как никто в этой башне, а Август так жестоко оттолкнул его. Печаль, наполняющая его голос, стала почти непереносимой, взгляд уже не пугающих чёрных глаз устремился куда вниз.

— Я не сделал ничего плохого, но если ты считаешь, что я заслуживаю такого недоверия, стало быть, это так. Честно признаться, всё это время, пока ты был там, я беспокоился о тебе.

Габриэль не поднимал глаз и не мог оценить, сколь глубоко поразили слова его жертву. Август сделал всё сам, неловко и неуверенно тронув его плечо, а потом отпустил, и это могло значить только одно: удар слов оказался больнее и глубже, чем ожидалось.

— Я там не в первый раз, — голос Августа дрогнул. — Первый раз я там был после смерти Лиона. Он прыгнул с той скалы, на которой стоял ты.

— Кто такой Лион? — Габриэль скрыл блеск в глазах, с печальным сочувствием воззрился на соседа.

Август взглядом указал на кровать, что сейчас принадлежала Габриэлю.

— Мы с ним дружили. Души самоубийц не уходят на тот свет. Они остаются в Закулисье…

— Ты искал его там?

Прежде чем ответить, Август помолчал, прислушиваясь к шуму неутихающего дождя, но одеяло, в которое так хотелось укутаться, было под ним.

— Он с детства знал, что будет изгнан, а у меня был слабый дар. Мне дали шанс, я поступил в академию. Все надеялись, что дар проявит себя… Лион боялся, что я его брошу из-за этой разницы. Но даже если бы я не стал бы изгнанником, я бы не оставил его. Он ушёл в Кобру, а когда мне вынесли приговор, он вернулся, чтобы забрать меня с собой. Ему было здесь плохо, и он надеялся, что со мной станет чуть легче. Он должен был пойти на ритуал раньше… он не смог. Один из этапов ритуала подразумевает жертву — нужно убить человека, которого сильно любил в мирской жизни, чтобы показать тьме, что ты отрекаешься от любви. У Лиона никого не было, кроме меня. Помню последний наш разговор. Он пытался со мной говорить, но смысл его слов я понял слишком поздно… он сделал это с собой, потому что я ему не ответил.

Габриэль любопытно его разглядывал. Он не только выбрал правильное оружие, но ещё и вонзил его в самое уязвимое место, и теперь, пока Август говорил, Габриэль держал этот нож в его ране, как его рука лежала на Августовом плече.

— Но ведь в башне никого не держат насильно. Почему он не ушёл?

Габриэль крепче сжал воображаемый нож — плечо Августа было таким же холодным, как рукоять.

— Нас всех держит клятва. И магов в том числе. Те, кто уходил — их начинали мучить видения, звать за собой. Они сводили с ума, вынуждали вернуться. Те, кто не возвращался… я слышал, они безнадёжно сходили с ума.