Чтение онлайн

— Моё… — сказала ня тем тоном, который не предвещал ничего хорошего ни мутантам, ни самому Адди.

Он со вздохом закрыл глаза и откатился от костра, морщась от боли в грудной клетке. Два ребра точно были сломаны, одежда разорвана и испорчена, на рубашке ни единой пуговицы не осталось — латай теперь. А рубашка-то была хорошей, почти новой, ня выменяла её на торгах в Зелёной Шахте, ворчала, что дорого, Адди только раз её с тех пор и стирал.

Он не смотрел, как ня расправляется с уродами, расшвыривая их словно степных мышей, как гонится за шустрым мелким и одним прыжком превращает в лепёшку, как разрывает на куски жирную тушу его обидчика — чего он там не видел. Вместо этого одевался, сдерживая стоны. Очень быстро их гортанные вопли и визг полностью стихли и воцарилась тишина. Он глянул. У безголовой теперь беременной страшно и резко шевелилось пузо, ня наступила — всё прекратилось. Адди вздохнул и посмотрел в небо. Там уже кружил ворон, пока лишь первый из стаи, разведчик, так сказать. «Эх, мне бы крылья, вот бы улететь подальше!» — подумал он, глядя, как падальщик постепенно сужает круги, лишь изредка шевеля иссиня-чёрными крыльями. На горизонте появился второй, пока лишь крохотная точка.

— Адам… — холодно сказала ня за спиной.

— Няня… — со вздохом ответил он.

Та молчала, и он поднялся на ноги, стараясь, чтобы ни единый мускул лица не показал, как ему больно.

— Идти с-сможешь?

Она была вся в крови, даже короткая юбка термухи, которую ня носила постоянно. Хвост нервно ходил туда-сюда, короткая грива топорщились. Сейчас заведёт свою пластинку: «Ты с-слаб, ты не воин, с-слишком юный». Да плевать, первый, что ли, раз? Поворчит и бросит, никуда не денется. Она даже на ринг его всякий раз пускала с неохотой. Каждый собственный шаг приходилось выгрызать зубами.

— Ещё раз, гадёныш, полезешь поперед няньки в пекло — хвос-ст оторву!

Однако Адам прекрасно знал, как успокоить ня. Поэтому просто подошёл и обнял её холодное твёрдое тело, лицом прижался к чешуе на груди, более светлой и тонкой, чем спинная, хоть и больно из-за рёбер было. Услышал, как внутри её большого тела размеренно бьётся сердце.

И, как всегда, злая твёрдость могучих мышц от простого прикосновения ушла.

— До края Степи? — спросил Адам.

Няня молчала, видимо, всё равно сердилась за ночное самоуправство.

— До края Степи? — повторил он.

Та, словно нехотя, ответила:

— До края…

И потёрлась щекой о его макушку.

Отлеживался он в норе тех самых оседлых тлеводов, радых до чрезвычайности избавлению от давнишних врагов и приютивших своих спасителей «хоть до края Степи». Книг у них не было, ни единой, не то, что дома, читай — не хочу. Заняться Адди было нечем, впрочем, он играл в шашки с их юрким внуком, бесконечно лезущим в постель.

С одной стороны Адди нервировала тяга репти прижаться к человеку, прикоснуться, немедленно убалдеть, но с другой стороны была она привычной как ветер, несущий вечный запах ковыля и горящего торфа. Просыпаясь затуманенным, всё ещё под действием трав, которыми поила его ня, он находил мальчишку у себя под боком, вытянувшегося в шнурочек и притворявшегося спящим в расчёте на то, что вдруг горячий дядя-люд поверит и гнать не станет. Адам гнал, потому что болели туго перевязанные рёбра и настроение было так себе.

Пил тлиное молоко сколько влезет, к концу второго дня обпился, уже смотреть не мог, один сыр и хавал, как на праздник — ради него фермеры откопали тёмно-зеленую, душистую головку в мешке, только ощущения радости не было. А ведь он так любил праздничный движ, а какой на ферме движ пс-су под хвост? То ли дело ярмарка, там народу — не протолкнуться, и с девчонками можно потрепаться, людскими, конечно, очень они ему нравились, каждая была такой милой и нежной — сам обнял бы, а вот женщины постарше его пугали и ввергали в трепет. В толпе торговцев и менял они призывно и дурманяще пахли сладким потом и духами, жаркими подмышками и складками зрелых тел, их груди распирали термухи и так натягивали лямки лифчиков, что даже голова кружилась. Хотелось прижаться, убежать и рухнуть без памяти — всё сразу. И Адди им нравился, женщины всегда улыбались ему и старались накормить, приласкать, что смущало и радовало, да только ня утверждала, что рано ещё спариваться. Где-то она прочитала в старой книге, будто бы люди спариваются по достижению восемнадцати лет, Адам ждал этих восемнадцати, как грозы после засухи. Осталось несчастных три года! А пока старался няню не гневить, ибо в гневе она была ужасна, о да-а-а…

Дом себе фермеры вырыли широкий и сухой, из кучи комнат, но очень низкий — ня приходилось ходить внутри, согнувшись, а порой и вовсе ползти на четвереньках. Впрочем, постоянно она с Адамом не сидела, дел хватало, и он всё чаще оставался брошен на милость иммунитета и хозяев — поправляйс-ся.

Вскоре он так устал от шашек и фермерского внука, что начал подниматься и выходить из норы, сидел на пороге, на куче сухой травы, загорал и смотрел, как доят тлю и режут тлят для поставки в Копи. Как бродят по закону тупые, покорные и прожорливые насекомые, резко пахнущие особым собственным запахом. От скуки починил старую косилку, сперва не верил, что получится, но посмотрел, как репти траву вручную серпают, и жаль их стало. Чего косилка ржавеет? Дай-ка посмотрю, подумал. Разобрал, стал рыться, нашёл погнутый диск, выровнял, собрал — не работает. Снова разобрал, и лишь тогда, слепец, узрел порванный проводок, в нем и была загвоздка! Спросил у хозяина паяльник, а тот скорпиона за хвост притащил, видно, что ручного, тот особо и не крутился. Попробуй на яд, говорит, я всё им клею. Адам перехватил насекомое покрепче и в самом деле отлично запаял, век живи — век учись. И заработала пс-сова машина!

Заплатить за выродков фермерам было нечем кроме пищи и крова, да няня и не требовала платы. Она оставляла Адди на попечение семейства репти и уходила искать следы мифической станции. А, поскольку никто её давным-давно не видел, ня занималась тем, что расспрашивала в каждой копи и в каждой шахте на их пути, не встречал ли кто станцию, а если да, то где и когда. Какое-то время назад она стала одержима идеей эту станцию найти, и с тех самых пор они с Адамом пребывали в вечной дороге. От шахты к шахте, от копи к копи, по кабакам и ярмаркам, столько Адди их перевидал — и не передать. Припасы, взятые из дому, давно закончилось, только ня не унывала и находила там и сям работу. Иногда брала подряд выбить расплодившихся выродков или злого хищника, но чаще просто дралась на ярмарках за деньги, выступала в боях без правил в тяжёлом весе против мутантов, тем временем Адди ставил на неё их семейный металл и выигрывал. В хороший день поднимали монет исправно, на них брали снарягу и новые припасы для бесконечного пути. Жаль, что ярмарки — явление нечастое…

Однажды Адам, обычно ни о чём таком не думающий, обнаружил, что на него уходит гораздо больше денег, чем на саму ня — одежда, обувь, пища, тот же чип. Тогда начал сам выходить на ринг, пока что в среднем весе, отчего частенько бит бывал поначалу и людьми и репти, ня только нервничала. Потом приноровился к тому, что в боях без правил всё равно есть правила, и начал чаще побеждать, а если проигрывал, то даже радовался: у сильного соперника можно научиться новым приёмам боя.

Ня была очень сильной и научила многому, да только ограниченно. Потому что Адди не имел её зубов, хвоста и чешуи. В детстве, полудурок мелкий, всё ждал, когда, наконец, обрастет и станет как она. Чтобы так же лезть по отвесной стене, или подставлять спину паукам под жвала, или голову муравьиному льву одним махом откусить. Не дождался, зато постепенно понял, что другого вида. Тогда стал спрашивать, где его родные. Нехотя няня поведала, как отбила его у выродков, а про его родителей ничего не знала. Сиречь — сиротина сиротская. С тех пор Адди выродков и возненавидел. И если по мелкости учился бою с неприязнью — синяки эти вечные, шишки, то при мыслях о судьбе родителей очень захотел, сразу пошёл в прогресс к вящей радости няни. Однако, будь его воля, Адди бы целыми днями разбирал и собирал старые приборы и рылся на техно-барахолке, очень ему это дело нравилось, даже больше, чем девушки. Оказавшись в скопище деталей, он прямо в медитативное состояние впадал.

Иногда Адам думал, что на самом деле ня туповата, потому что в схемах совсем не разбиралась, впрочем, старый Боб, когда-то в детстве научивший Адди читать и писать, тоже не шибко соображал в этом деле, только на самом простом уровне.

— Ему учиться надо, — говорил он, помнится, няне.

— Так учи! — огрызалась та.

— По-настоящему учиться, — вздыхал старый Боб и моргал тремя глазами, один из которых вечно слезился. — Мальчишка непростой. А я всегда был посредственным техником и ещё худшим взломщиком.

Он и научил Адди азам электроники. Он был единственным нормальным выродком на памяти Адама. Добрым и щедрым, но слабым и больным. В один прекрасный день старый Боб просто не проснулся. Ня прочла над его телом молитвы Змее-Праматери, завернула в старую шкуру мотылька и унесла куда-то в темноту туннеля. С тех пор и до этого дня они жили вдвоём.

Фермер нашёл Адди в тот момент, когда он пугал вертлявого внука сказкой про жуткого пс-с-са с его смертоносным хвостом, которого сам в детстве боялся до одури, даже спать не мог. Он надеялся, что мальчишка отстанет наконец-то.