Чтение онлайн

Он подошел к двери, сказал что-то человеку, стоявшему в коридоре, потом пошел обратно.

— Если вам что-нибудь нужно, — сказал он, остановившись посередине комнаты, — для ребенка, например, то вы не стесняйтесь, скажите нам. Мы не такие страшные, как о нас говорят.

— Да, нужно, — сказала Консейсон срывающимся голосом. Раскрыв покрывало, она показала ему мокрые пеленки, в которые был завернут ее сын. — Мне нужно ежедневно стирать пеленки и одежду.

— Хорошенький мальчик, — сказал следователь и, улыбаясь, наклонился над ним.

Консейсон молниеносным движением, как наседка, защищающая птенца от коршуна, завернула ребенка.

— Ваша просьба будет выполнена, — произнес следователь, как будто не замечая поведения Консейсон. — Сейчас я оставляю вас, а вы хорошенько подумайте. Десять минут — и вы свободны.

После обеда ее снова вызвали.

— Вам дали, что вы просили? — с порога спросил следователь, стараясь выглядеть радушным и улыбаясь младенцу, сидевшему на коленях у Консейсон.

— Дали, — ответила она, загораживая мальчика, которого собирался погладить следователь.

И действительно, только она расположилась в камере, как к ней пришли и отвели ее в умывальник, где она выстирала пеленки и развесила их сушиться на солнце у окна.

— Ну так что вы скажете? — улыбаясь, спросил следователь.

Он имел в виду свой прежний вопрос и нежелание Консейсон отвечать. Однако она притворилась, что не понимает.

— А то хочу сказать, что темная камера — это не место для женщины с ребенком такого возраста.

— Хотите отправить ребенка домой?

— Нет, хочу, чтобы меня поместили куда-нибудь, где посветлее.

— Ну, в этом нет необходимости, — сказал следователь после паузы. — Если вам что и нужно, так это спокойно отправиться домой.

Он замолчал, потом протянул ребенку цветной карандаш и стал смотреть, как он им играет.

— Итак?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать.

Следователь откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул и опять начал улыбаться, как бы извиняясь за свое нетерпение.

— Понимаете, очень хорошо понимаете. Итак, когда к вам должен был снова прийти ваш друг?

— Какой друг? — спросила Консейсон, решившая, что следователь намекает на Друга, которого они так называли только вдвоем с Перейрой. Она была поражена, откуда об этом знает полиция.

— Вы вот притворяетесь, а ведь полиции все известно, — сказал следователь, не понявший, что взволновало Консейсон. — Полиции все известно.

И он снова и снова задавал одни и те же вопросы, все время улыбаясь ребенку и не реагируя на враждебный тон Консейсон.

— Можете идти, — сказал он наконец. — Вы ответите мне на эти вопросы, и я дам вам камеру с большим окном, чтобы ваш сынишка чувствовал себя повольготней.

— Лжеца на слове быстрей поймаешь, чем хромого, — воскликнула Консейсон. — Или вам уже надоело говорить, что если я отвечу на эти вопросы, то вы отпустите меня домой? Решили теперь, что с меня хватит камеры посветлее. Так все-таки домой или в другую камеру?

Следователь прикусил губу, втянул плечи и, обернувшись к сидевшему в стороне полицейскому, приказал отвести арестованную.

Поздно вечером ее снова вызвали. Она продолжала утверждать, что никто к ним не приходил. Следователь сидел, постукивая карандашом по столу.

— Мы допрашиваем вас не потому, что хотим что-то для себя. Нам нужны ваши показания лишь затем, чтобы знать, держать ли вас тут или отправить обратно домой. Если вы не хотите отвечать, это будет означать, что вы замешаны в деле и будете находиться под арестом. Если вы будете отвечать, это будет значить, что вы ни при чем, и мы вас отпустим. Лишь поэтому я задавал вам вопросы. А то, что вы скажете, для нас не имеет значения.

Он выдержал паузу и, глядя прямо на Консейсон, добавил:

— Нам же известно, что к вам наведывался Важ и что он должен на днях снова зайти.

У нее сердце сжалось, но она продолжала отрицать.

— Не стоит труда отпираться, — терпеливо сказал ей следователь. — Ваш муж сам нам все рассказал.

— Не мог же он сказать, чего не было.

Сказав это, она услышала, как сидевшие позади полицейские начали хихикать, и это подействовало на нее больше, чем все, с чем ей пришлось здесь столкнуться.

— Вы только посмотрите, сколько у вашего мужа фантазии, — сказал следователь. — Придумал Важа, придумал Антониу, придумал, что они бывали у вас. Вот выдумщик!

Полицейские снова начали посмеиваться.

— Какая же она тупая! — сказал один из них.

Следователь приказал ему молчать, но это первое оскорбление и смешки заставили Консейсон понять всю остроту положения. Она крепко прижала к груди спящего ребенка.

— Я еще раз повторяю: мой муж не мог сказать то, чего не было. К нам никто не приходил. Мой муж не может лгать.

— Но ведь выходит, что лжет.

— Поварю лишь тогда, когда сама это услышу, — произнесла Консейсон.

— И услышишь, — сказал следователь, впервые обратившись к ней на «ты».

Следователь и один из полицейских вышли. Два часа провела она наедине со вторым полицейским, который слова за это время не вымолвил. Он только делал цепочку из скрепок, разбирал ее, снова делал, крутил на пальце, и так баз конца.

Вдруг вошел Перейра. Консайсон вскочила и бросилась к нему, но что-то ее остановило. Не опухшее лицо, не синяки и ссадины, не длинная щетина и всклокоченные волосы и не порванная рубашка и мятые брюки. Было у него в лице что-то жалостливое и неуверенное, и в его холодных зеленоватых глазах виделось чувство вины.

— Твоя жена утверждает, что ты врешь, — усмехнулся следователь. — Что ты никого не знаешь, что к вам никто не приходил, что не было ни Важа, ни других ваших товарищей. Что ж, можешь еще раз соврать в присутствии своей супруги.

— Чего ты хочешь? — спросил, оборачиваясь к ней, Перейра. Вид у него был как у побитого щенка.

Полицейские засмеялись.

— Как ты можешь? — тихо спросила Консейсон. — Как ты можешь так опускаться?

Вмешался следователь:

— Нет, нет. Его сюда привели не для того, чтобы вы ему мораль читали. Отвечайте на вопросы, и только. Так вы продолжаете утвёрждать, что ни Важ, ни Антониу к вам не приходили?