Чтение онлайн

– Я думал, мы уже. – Он засмеялся.

– Вот так. – Доменика вела Сильвио, пока они наконец не поменялись ролями. Она довольно улыбалась, а Сильвио то и дело смотрел под ноги, боясь ошибиться.

Они достигли края сцены, и, вместо того чтобы развернуться, Сильвио поднял Доменику и покружил, прежде чем поставить на пол. От ближайших столиков, где сидели пожилые люди, послышались негромкие аплодисменты.

– Еще разок, – попросила Доменика.

Сильвио вновь поднял ее, на этот раз еще выше, и покружил над головами других пар.

Эта девчонка Кабрелли всегда заставляет Сильвио делать то, чего он делать не должен. Он вспомнил, что сказали монахини его матери, когда та пришла в школу сообщить об отъезде.

Сильвио осторожно опустил свою партнершу.

– Отлично! Ты заслужил награду, – сказала Доменика, кланяясь ему. – Тут есть bomboloni.

– Они такие же вкусные, как были тогда, на празднике?

– Надо проверить. – Она взяла его за руку и повела со сцены.

Сильвио шел следом за Доменикой, продираясь сквозь толпу. Он чувствовал себя невероятно счастливым, находясь рядом с ней, рядом с излучаемым ею светом. Он и представить себе не мог, как скучал по Доменике, пока не потанцевал с ней.

Сильвио купил ей bombolone.

– Ты же не хочешь, чтобы я уезжал, правда?

– Но ты должен. Тебя ждет чудесная девушка.

– Откуда ты знаешь, что она чудесная?

– Другую ты бы не выбрал.

– Ты так хорошо обо мне думаешь.

– Я же имею на это право?

– Конечно. И мне очень приятно. Хочешь знать, что я думаю о тебе?

– Я и так знаю. – Доменика поделилась с ним кусочком пончика.

– Неужели?

– Что я люблю покомандовать.

– Это правда. – Он рассмеялся.

– Кто еще мог заставить тебя станцевать на карнавале? Филомена Фортуната? Она тебе нравилась целых шесть дней, когда нам было по десять лет.

К пончику Сильвио так и не притронулся – он забыл о нем, поглощенный общением с Доменикой. Когда друзья Сильвио разыскали его, им уже пора было уезжать. Доменика проводила их до автомобиля.

– Ты, как и в прежние времена, должна убедиться, что я доберусь до дома живой и невредимый, – с улыбкой отметил Сильвио.

– Будь осторожен. – Она обняла своего старого друга.

Доменика смотрела, как они уезжают, и думала, сколько пройдет времени, прежде чем этих четверых молодых мужчин призовут на военную службу. Она помолилась за них и поцеловала висевший на шее медальон святой Лючии. Ей стало досадно, что она не показала медальон тому, кто подарил его ей столько лет назад. Она просто не успела это сделать.

Доменика возвращалась домой босиком, неся танцевальные туфли в обеих руках и покачивая ими, как в детстве ведрами, когда она ходила за водой. С тех пор как к их дому провели трубы, по которым с гор поступала вода, те времена уже почти забылись. Ей даже нравилось ощущать гладкие, холодные булыжники под ноющими ногами. От непривычных туфель ноги ныли уже давно, но в компании Сильвио Биртолини она об этом забыла.

На лестнице их дома стоял густой аромат корицы и аниса. Она присоединилась к родителям и чете Сперанца, сидевшим на кухне.

Сперанца что-то увлеченно рассказывал, а мать стояла у плиты и помешивала томившиеся в кастрюле каштаны. Кухонный стол был накрыт чистой муслиновой скатертью. В середине стола на тарелке сверкала горка сахара. Аньезе обваливала в нем каштаны и выкладывала их на поднос остывать. Рядом отец отправлял нежные, словно припорошенные снегом орехи в жестяную банку.

– Куда вам столько? – удивилась Аньезе.

– Кто работает, тот ест, – ответил Кабрелли.

– Видишь, какой я бесполезный человек, – посетовал Сперанца, обращаясь к Доменике. – Все делают твои родители.

– Ничего, Ромео. Скоро сядешь за руль.

– Вы уже возвращаетесь в Венецию? – с досадой спросила Доменика.

– У Ромео много работы, – объяснила Аньезе. – Ему заказали монстранцию [71] для собора в Кастель-Гандольфо [72] .

Кабрелли захлопнул крышку банки с каштанами. Доменика поднялась в гостевую комнату и взяла их чемодан. Она отнесла его на кухню, где родители прощались со своими друзьями. Кабрелли забрал чемодан у Доменики и спустился вниз вслед за Ромео и Аньезе.

– Попробуй, – предложила дочери Нетта.

– Я съела bombolone.

– От одного каштана вреда не будет.

– Ты только и делаешь, что меня кормишь. – Доменика откусила маслянистое, покрытое сахарной глазурью лакомство. – Мама, зачем так много банок?

– Они нам пригодятся, так что я собираюсь заполнить всю кладовку. Вокруг всякие разговоры ходят. Ты знаешь, что на палаццо Стампоне уже полно чернорубашечников? [73] Это всего в полумиле отсюда. Они все ближе и ближе.

– Может, и обойдется.

– Я молюсь об этом. Тебе тоже следует молиться. – Нетта продолжала обваливать каштаны в сахаре. – Тебя долго не было.

– Я встретила старых друзей. Ты помнишь Сильвио Биртолини?

Мать на секунду задумалась.

– Гадкий мальчишка. Дай угадаю. Кто-то его зарезал?

– Мама!

– Такова судьба мелких воришек. Начинают смолоду, дальше только хуже, и в итоге их ждет ужасный конец.

Доменика всегда восхищалась тем, что у матери отличная память, но у этого ее качества была и обратная сторона: мать так долго таила обиды, что те превращались в фантазии.

– Вообще-то он вырос и стал очень красивым.

– Смазливый воришка. Эка невидаль! В тюрьме Лукки таких в каждой камере можно найти.

– Я танцевала с ним сегодня.

– Тьфу! Он что, в Виареджо?

– Приезжал только на сегодня.

– Он прилично себя вел?

– Он обручен с хорошей девушкой. Она учительница.

– А чем он занимается?

– Он ученик огранщика.

Мать закатила глаза:

– Еще один. Бриллианты и жемчуг для церкви, а жене достается паста фаджоли [74] и наперсток домашнего вина, если повезет.

– Тише, мама. Папа услышит.

– Он это тридцать лет слышит. Бог даст, будет слышать еще столько же. Ювелирное дело выгодно для тех, кто эти украшения покупает. А не для тех, кто их делает. Мастер всегда остается в проигрыше.

– Сильвио гордится своим ремеслом.

– Отдаю ему должное, он добился большего, чем все ожидали.

– Я никогда не верила всем этим сплетням.

Мать села за стол напротив дочери:

– Доменика, что бы он в тебе ни пробудил, оставь это там, на променаде. Ты ходила в школу. Получила образование. Ты медицинская сестра. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за врача, а не за человека, приносящего одни неприятности.