Чтение онлайн

– И ты не пожалел женщину?
– спросил Егор.
– Да не поверю я тебе!

– Это твое дело, - произнес спокойно Костя.

– Да тут от рассказа и то все внутри переворачивается, а при такой ситуации и подавно. Врешь ты!

– А я сразу, еще вначале рассказа говорил, как бы лучше соврать.
– невозмутимым тоном произнес Костя.
– Ведь в жизни всякое бывает.

– Вот и пойми его, - подумал Вася.
– Правду он рассказал или выдумал. Вот всегда он так. . .

– Как же вы разошлись?
– спросил Вася.
– Поссорились или полюбовно разошлись?

– Этот момент я вспоминал и анализировал уже позже, - начал рассказывать Костя.
– А тогда я испугался и, несмотря на дождь, дал деру.

– Вот тебе старуха, - подал голос Иван.

– Какая же она старуха в двадцать пять лет, - возразил Борис, откликаясь на слова Ивана.
– Это как раз те года, которые ценятся в женщине.

– Ты смотри, откуда у тебя такие познания в женщинах?
– поинтересовался Егор.

– Да уж знаю, - отпарировал Борис.

Какое-то время все молчали, переосмысливая историю, рассказанную Костей.

– Но она.., что с нею?
– спросил Егор.
– Видел ты ее, после.

– Видел, - произнес Костя.
– С презрением посмотрела на меня и говорит: "Тоже мне кавалер. Бросил даму одну в лесу, и в таком состоянии. А если бы я умерла? Подумаешь, подержалась... Сосунок ты еще не объезженный, а не кавалер", - И пошла дальше.

– Думал расскажет, смеяться будут. Но нет молчит.

– А что вы думаете, бабенка она видная, годами не стара, а в жизни не повезло. Мужиков ее возраста война уничтожила, а тут романтично-интимный случай подвернулся, и потянуло к парню, - говорил Борис, сочувствуя.
– А парень оказался трусоват: не повезло женщине.

– Ты сосед, вот и выручай, - говорил обозлясь Костя, - а мне она ни к чему.

– Братва! Не пора нам отчаливать?
– предложил Егор, осматривая горизонт.
– Уже рассветает.

И в самом деле, на востоке, по краю горизонта, обозначилось просветление, звезды поблекли; кусты, - разбросанные по степи, не только ближние, но и дальние заметно приблизились, и лишь в низинах было еще темно. Волы, наевшись степной травы, мирно лежали невдалеке, спокойно пережевывая жвачку, и издали казались каменными глыбами.

– Да, пора, - вставая, распорядился Вася.

Быстро пригнали волов, Егор лошадь, запрягли в готовые к отправке арбы, и тронулись в путь.

Впереди ехали Вася с Борисом и за ними Костя с Иваном, замыкал небольшой караван Егор.

До сада добрались, когда уж совсем рассвело. Сторожа в саду не оказалось, и ребята, нарвав яблок, выехали на дорогу, ведущую в Голофеевку. Волы шли медленно, виляя хвостами из стороны в сторону, арба жалобно поскрипывала под тяжестью сена, и под унылую ее музыку, мерный шаг волов, думалось легко и свободно, развалясь на сене. Свежий утренний ветерок приятно обдувал тело: благодать и только.

– А жаль, - обозвался Борис, о чем-то думая.

– Чего тебе жаль?
– оборачиваясь к нему, спрашивает Вася.

– Да яблок. Сколько там их гниет, а взять нельзя. Сразу же тебе пришьют статью за хищение колхозного добра.

– Вернешься из поездки и наберешь столько, сколько донесешь, - сказал Вася, поглядывая на поле, далеко просматриваемое с высоты.
– Никто за эту зелень тебя судить не будет. Да к тому же ты несовершеннолетний.

– Судить, может, и не будут, но шум поднимут на весь колхоз, и яблок не захочешь. Ты что, Виктора не знаешь?

– Да знаю. Но его можно припугнуть.

– Каким путем?

– Встретить ночью с яблоками и пригрозить. Куда он потом денется, не откажет.

– Это ты правильно говоришь, можно и попугать, - соглашается Борис.

– А что кричит, на то его и поставили, чтобы колхозное добро беречь. Если не будет отнимать у других, то его быстро выгонят из сада.

– Да, ты прав, - говорит Борис.

– Вот ты, Боря, лучше скажи, - начал Вася.
– Почему люди работают от зари до зари, а взять, то же яблоко, не могут? Это же они вырастили и посадили сад, ухаживают за ним, а как созреет яблоко, сорвать и съесть не могут. Не трожь. это не твое. А чье же?

– А ты вроде не знаешь, чье оно. Государственное, - с иронией произнес Борис, бросив перекусывать зубами сухую травинку.

– Государственное, я понимаю, как общественное, а я член этого общества, взять не могу. Надо идти, просить дядю, чтобы он мне выписал, да выпишет ли, а я должен заплатить, и тогда только я могу взять... Свое... Для меня эта система непонятна, хотя объясняют с самого детства.

– Тогда ты тупой, как валенок, - смеется Борис.

– Эй, вы, на пароме!
– кричит Костя с другой арбы.
– О чем речь ведете? О девочках?

– Нет!
– кричит Вася, - о государственной справедливости!

– Это не по вашим мозгам, голова от натуги лопнет! А справедливости нет и не будет. Так что, берите что-нибудь попроще.

– Да, он прав, - соглашается Борис, - разговора много, а результата нет. Этот вопрос нам с тобой не по плечу. Грабили простой люд и будут грабить во все века, а справедливость только на словах у власть держащих.

Вася не ответил Борису, обозревал местность.

"Костя, стервец, правильно подметил, назвав арбу с сеном "паромом", - думал Вася.

По обе стороны дороги раскинулось ячменное поле, под дуновением легкого ветерка ячмень колыхался, как морские волны, и издали арба с сеном в ячмене, как бы плыла, по этим волнам; а дальше у горизонта колосилась светло-желтая пшеница: вот-вот подойдет, созреет. Хорошо летом в поле, когда у тебя еще в голове свежо и тебе пятнадцать лет.

Солнце поднялось уже высоко и начало припекать. Оводы закружились над спинами волов.

Вдруг слышим крик Егора. Оглянулись и увидели: воз лежит на боку, он барахтается в сене, лошадь с перекосившимися оглоблями стоит понуро.

Пришлось останавливаться.

Поругав Егора, не от большой злобы, а так для порядка, не спал ведь человек ночь и задремал, не увидел перед возом ямки, перевернулся.

Они зашли с противоположной стороны и стали поднимать воз, но силенок у них оказалось мало. Пришлось развязывать веревки, раскидывать сено и снова укладывать. "Работа пыльная, но не денежная", - по выражению Кости. А тут еще оводы. Лошадь машет хвостом, бьет копытами, не стоит на месте и не дает нам укладывать сено. Пришлось распрячь, а чтобы не убежала, привязали вожжами к колесу повозки. Почувствовав свободу, она отошла на длину вожжи, легла в ячмень и стала кататься по нему.