Чтение онлайн

– Оттуда, где он находится, вряд ли он нам чем-нибудь поможет.

Гортензия Андреевна нахмурилась:

– Он что, умер?

Тимур усмехнулся:

– В каком-то смысле можно и так сказать. Он перебежчик.

– Что? – хором воскликнули Гортензия Андреевна с Ириной.

– А вы не знали? Хотя да, откуда… – Тимур невесело усмехнулся. – Наше дорогое правительство постаралось, чтобы информация о том, что высокопоставленный дипломат, по сути второй человек в ООН, перебежал на сторону врага, не стала достоянием широкой общественности, иначе широкая общественность могла бы заподозрить, что преимущества нашего строя перед капиталистическим не так уж очевидны, раз самые светлые головы сваливают на Запад.

– Вот я голова садовая! – Гортензия Андреевна от души стукнула себя по лбу. – Должна была догадаться, должна! Главное, удивилась, с чего бы дочь и жена дипломата, пусть и бывшего, живут в такой нищете, думаю, что-то слишком уж сильно семейству отомстили за дочкины шалости. Мелькнула мысль и исчезла, я же говорю, склероз дышит в затылок.

Тимур вздохнул:

– Да, у них все отобрали. Папаша, как я понял, дал деру еще до суда, как только сообразил, что дело пахнет керосином. Когда история только начала раскручиваться, ему пришел вызов в Москву. Сухарев сразу сообразил, что его вызывают для того, чтобы уволить, и быстренько попросил политического убежища.

– Тимур, быстренько такие вещи не делаются.

– Ну я не знаю, за что купил… Кира говорила, что он ушел ночью, тайно, ничего не обсудил с женой заранее, только оставил записку, мол, дорогая, если хочешь присоединиться ко мне, скажи об этом американским представителям, и они все устроят.

Ирина вздрогнула, представив, что пришлось пережить бедной женщине, делая выбор между мужем и дочерью. Тимур рассказал, что ее не хотели выпускать из США, до трапа самолета жену перебежчика сопровождали американские представители, ежеминутно переспрашивая, точно ли она хочет вернуться в СССР, не насильно ли ее отправляют домой? Искушали, обещали Киру тоже со временем перевезти. Женщина не сдалась, но это явно было не самое легкое решение в ее жизни.

Что ж, родина не наградила ее за верность, зато наказала за предательство мужа.

– Знаете, Тимур, – сказала Гортензия Андреевна торжественным тоном, – я всегда вас уважала, а теперь восхищаюсь тем, что вы не побоялись взять в жены дочь перебежчика.

Тимур отмахнулся:

– Вы мне льстите, Гортензия Андреевна, сейчас все-таки не сталинские времена, так что никакого геройства с моей стороны.

Гортензия Андреевна с Ириной переглянулись, не разделяя оптимизма молодого человека. Кира живет относительно спокойно, пока работает водителем на скорой, то есть там, где вакансий больше, чем рабочих рук. Как только молодой женщине захочется подняться хоть на ступенечку повыше, это темное пятно в ее биографии немедленно проявится. И как бы дочь за отца не отвечает, но в то же время и отвечает, потому что есть другие дочери, с другими отцами, которые ничем себя не запятнали.

Гортензия Андреевна всплеснула руками:

– Главное-то мы не спросили у вас, Тимур! Вы счастливы?

– Конечно, – ответил он без колебаний, – очень.

– Тогда мы вас поздравляем и желаем, чтобы у вас все сложилось хорошо, – улыбнулась старушка.

Степан Андреевич прикатил именно в тот момент, когда Ирина затеяла стирку. Она, в ситцевом халатике с оторванной нижней пуговицей, таком старом, что на нем сошла вся краска с розовых бутонов, в жуткой косынке с лошадью, стояла во дворе и ожесточенно терла Женины штанишки на стиральной доске, пока Гортензия Андреевна одной рукой качала Женину коляску, а другой пыталась приобщить Володю к стихам Чуковского. Но сын, раздобыв где-то гаечный ключ, оставался равнодушен к поэзии, а упорно пытался открутить колесо велосипеда Егора. Сам Егор вместе с Тимуром носил воду в баню.

Ирине было неловко стоять перед великим человеком такой раскрасневшейся, вспотевшей, с мокрыми руками, но гнать Степана Андреевича было в текущей ситуации нехорошо. Из присутствующих он лучше всех знал Наталью Борисовну, наверняка больше всех скучал по ней, поэтому ничего не оставалось, кроме как зарыть топор войны, пригласить человека в гости и рассказать, как идут поиски.

Никитин, очевидно, был от природы лишен не только совести, но и чувства такта, потому что, видя, как все заняты, тем не менее зашел в калитку и вольготно расположился на крылечке рядом с Гортензией Андреевной. Больше того, нагло протянул руки к Володе, и сын вдруг пошел к нему, уселся на колени, потряс перед носом гаечным ключом и сообщил, что это именно гаечный ключ, на случай, если у гостя оставались какие-то сомнения.

Ирина даже обиделась немножко. Конечно, они не говорили Володе, что презирают Никитина, но сын никогда не ластился так к посторонним людям, предпочитая тактику сдержанного достоинства. «Не хватает деда, – вздохнула Ирина, изо всех сил отжав штаны и бросив их в тазик с чистой водой для полоскания, – что поделать, наши деды погибли на войне, а новые еще не состарились. А это, наверное, так здорово, когда у тебя есть дед с седыми усами и желтыми от табака пальцами, который водит тебя в зоопарк и покупает мороженое втайне от мамы с папой. Который, пока вся женская часть семьи лежит в обмороке от твоей разбитой коленки, говорит «ничего, дело житейское» и прикладывает подорожник, предварительно облизав его, чтобы лучше держался. И коленка волшебным образом заживает за два дня. Дед, у которого ремень всегда наготове, но ты знаешь, что он никогда не пустит его в ход. Который говорит «давай, бабка, жрать» и смотрит так, что ты понимаешь, любовь с годами не проходит, хотя ничего еще не знаешь ни о любви, ни о годах. Нет, не было у нашего поколения таких дедов, и у нынешнего не будет. Разве что сами они станут такими в далеком будущем… Если не будет войны».

Извинившись за свой непрезентабельный вид, хотя что извиняться, когда гость пришел без спросу, Ирина как могла мягче сказала, что теперь дело приняло официальный оборот, соответственно любые частные инициативы ее старых друзей будут выглядеть подозрительно, так что она о судьбе Натальи Борисовны знает не больше любого другого обитателя дачного поселка.

– Это да, Ирочка, это да, – протянул Никитин, качая Володю на ноге. Ребенок балдел, иначе не назовешь. – Собственно, я зашел справиться, не появлялись ли родственники.

– Так у них вроде бы нет родных, – буркнула Ирина, выжимая очередную постиранную одежку. Небо хмурилось, и она спешила, чтобы сбегать на мостки прополоскать начисто, пока не пошел дождь.

– Ну как же, Ирочка, а двоюродный брат? Мне хотелось бы убедиться, что он извещен об исчезновении сестры. Насколько я могу судить, их связывали довольно теплые отношения.

– Милиция обзванивала всех по записной книжке, наверное, ему тоже сообщили.

– В таком случае он должен быть здесь, – Никитин вздохнул и поудобнее посадил Володю на коленке, – с другой стороны, у Наташеньки была отменная память, она знала наизусть все важные номера, вполне могла не записать телефон брата.

– Когда-то я тоже все держала в голове, – улыбнулась Гортензия Андреевна, – а после пятидесяти все… Всегда в сумочке ручка и записная книжка.

– Ой, не говорите, – Никитин сокрушенно покачал головой, – сколько прекрасных мыслей, сколько точных фраз кануло в Лету из-за моей самонадеянности. Кажется, ах, какая замечательная идея, такая прекрасная, что забыть ее просто невозможно, а доходишь до письменного стола и с ужасом обнаруживаешь, что где-то она по дороге потерялась.

С этими словами Никитин наклонился к Володе, который настойчиво звал его разобрать велосипед старшего брата, а Ирина с Гортензией Андреевной переглянулись. Видимо, дистанция от места появления идеи до письменного стола каждый раз была немаленькой, и Никитин растерял подавляющее большинство своих прекрасных мыслей.

– Ах, дети, какая это радость, – сказал Степан Андреевич растроганно, – жаль только, что они так быстро вырастают, из очаровательных карапузов превращаются во взрослых мужчин, и уж не возьмешь их на ручки, не расцелуешь в пухлые щечки… А попробуешь, так уколешься о трехдневную щетину. Ловите момент, Ирочка, ловите момент.

– Ловлю, ловлю, – кивнула Ирина.

– Такова жизнь, течет, не останавливается ни на секунду, и не загонишь, пожалуй, этот поток ни в какую трубу, – вздохнул Никитин, – жаль только, понимаешь это, лишь когда свой путь почти проплыл. Впрочем, ладно, хватит лирики. Мне бы все-таки хотелось убедиться, что брат знает о произошедшем с Наташей и ее семьей.