Чтение онлайн

Таким образом, версия о том, что очарованная красотой полуострова пара решила там остаться, обретала убедительность. Только что мешало Наталье Борисовне послать по почте заявление об увольнении? Человек в отпуске имеет право так сделать, особенно если он уже пенсионер по возрасту. Кто не дал соседке отстучать Ирине телеграмму с текстом типа «не жди меня»? Неужели так жалко было денег на почтовые расходы?

Но дальше Сева сообщил то, что подрывало эту стройную версию. На всякий случай он дал запрос в кассы, и выяснилось, что Наталья Борисовна с мужем и сыном не приобретали билетов ни на поезд, ни на самолет, ни вместе, ни по отдельности, ни туда, ни обратно.

Это было по-настоящему странно. Кажется, соседкин сын водил машину, какую-то простенькую, типа «Москвича» или «копейки». Теоретически семейство могло отправиться в Крым на автомобиле, но это довольно трудный путь для пожилых людей, и вообще Ирина ясно слышала, как Наталья Борисовна собиралась путешествовать самолетом. Правда, она тут же заметила, что боится летать, может быть, так и не сумела преодолеть свой страх? Но тогда в кассах была бы отметка, что билеты куплены и сданы. Вообще билеты, что авиа-, что железнодорожные, трудно достать, а в сезон отпусков да по курортным направлениям практически невозможно. Если хочешь поехать в отпуск, бронируй билеты за сорок пять суток, в первый день продаж, и то не факт, что успеешь, а так, чтобы посреди лета внезапно захотели да поехали, это из области фантастики. Никитин говорил, что Наталья Борисовна просила посодействовать в этом вопросе, он дал ей номер знакомой кассирши и пароль «я от Степана Андреевича», и на этом успокоился. Естественно, ради любимого редактора отрывать задницу от стула не стал, не царское это дело. Набрав номер знакомой кассирши, Сева услышал, что ей каждый день поступает миллион звонков от Степана Андреевича, Ивана Ивановича, Петра Петровича и прочих подобных персонажей, всех не упомнишь. Тут кассирша спохватилась, что говорит с милицией, и отчеканила, что категорически против блата, работает исключительно по живой очереди и больше ничего не знает.

Самой реальной становилась версия, в которую больше всего не хотелось верить. Скорее всего, Наталья Борисовна поручила мужу позвонить кассирше. Она верила, что обожаемый патрон дал ей надежный контакт, поэтому считала, что билеты у нее в кармане, и заранее боялась перелета, но в итоге кассирша отказала скромному просителю. Последняя надежда достать билеты рухнула, а отказываться от вожделенного отпуска категорически не хотелось. В результате сын повез родителей, твердо вознамерившихся раз в жизни по-человечески отдохнуть, на машине, а где-то в пути на них напали, убили и ограбили.

Ирина вздрогнула от этой догадки. На работе ей часто приходилось сталкиваться с человеческой жестокостью, но в ее личном мире, в котором она жила с мужем, детьми и другими членами семьи, все существовали спокойно и достойно, и если умирали, то от естественных причин.

Казалось, работа – это одно, а жизнь – другое, между ними глухая стена, которую не пробьет заряд жестокости и зла. Исчезновение Натальи Борисовны изрядно поколебало эту иллюзию. Ирине очень хотелось думать, что она ошибается, что с соседкой, к которой она была по-своему привязана, не случилось ничего плохого, но время шло и надежда таяла.

Сева, которому Ирина надоедала своими звонками раз в несколько дней, сказал, что в конце концов по заявлению сотрудников редакции завели оперативно-разыскное дело, коллеги работают, но сильно не продвинулись. Вскрыли квартиру, в которой обнаружилась самая обычная картина жизни самой обычной семьи, чуть более состоятельной, чем среднестатистическая ячейка общества. Чуть побольше добротных дефицитных вещей и намного больше книг, а в остальном все как у всех. Пробки были выкручены, вода перекрыта, холодильник стоял пустой, вымытый и высушенный – опять-таки типичная картина для семьи, уехавшей отдыхать в полном составе.

Мама с Гортензией Андреевной все еще надеялись на какое-то чудо, а Ирина просто ждала, когда найдут трупы где-то на трассе, зная, что этого может никогда и не случиться.

Ужасная, нелепая смерть целой семьи ради плохонького автомобиля и скромной суммы на отпуск. Для нормального человека это кажется абсурдом, но Ирина из своего судейского кресла видела, что убивают и за меньшее. За дутые золотые сережки, обручальное колечко, которое несут в ломбард, толком не отмыв от крови. Наверное, не только в жажде наживы тут дело, а в каком-то темном патологическом инстинкте, побуждающем убивать ближнего, у которого есть то, что хочется тебе.

Еще в школе Ирину учили, что преступность – это родимое пятно капитализма, которое неуклонно уменьшается с укреплением социалистического строя, а к наступлению коммунизма совсем исчезнет. Ирине, как матери троих детей, очень хотелось бы в это верить, но статистика, даже серьезно подправленная, доказывала обратное, и в конце концов сомнительным стал казаться сам принцип. Как может победить преступность строй, который с преступности начал? Если в этом диалектика, то очень уж она тонкая. Не надо забывать, что большевики со своим равенством пришли не отдавать свое, а забирать чужое. Можно ли удивляться, что если в восемнадцатом году комиссар лупил бывшего фабриканта наганом по зубам, отбирая последние спрятанные на черный день бриллианты, то теперь его внук грабит на трассе состоятельных людей? Масштабы разные, цели разные, а принцип тот же.

Ирина не думала, что будет так скучать по соседке, которая при жизни в основном ее бесила. Но теперь из-за произошедшей трагедии назойливость Натальи Борисовны совершенно забылась, а на первый план выходили разные приятные и трогательные моменты. Как она умела слушать… Большинство людей, когда им что-то рассказываешь, сидит, ерзает и только и ждет, чтобы вставить свое, а Наталья Борисовна нет. Всегда выслушает, даже если ей неинтересно, переспросит, потом ответит так, что сразу ясно – она пропустила информацию через свой мозг и проанализировала, а не просто ждала момента поделиться своей абстрактной мудростью.

Кирилл вспоминал, как она помогала, когда болели родители, доставала дефицитные лекарства, такие, про которые обычные врачи были уверены, что их в стране в принципе нет, а когда мама слегла, приносила домашние супчики и кисельки. С похоронами тоже помогла, в общем, вела себя как добрая тетушка, но Кирилл хорошего отношения не ценил. Благодарил, конечно, но в принципе ему казалось, что оно так и надо.

И потом, когда у него на даче процветала подпольная студия звукозаписи и вообще место силы ленинградских рокеров, Наталья Борисовна могла не смиренно терпеть все эти вакханалии, а при горячей поддержке Степана Андреевича, которого хлебом не корми, дай загнобить талантливую молодежь, отобрать у Кирилла дачу, а его самого выселить за сто первый километр, как асоциальный элемент. Это было вполне по плечу Никитину, однако Наталья Борисовна пожалела молодого раздолбая.

Вообще Ирине некогда было скучать. Дети росли, Женя с удовольствием лопал овощной прикорм и фруктовые пюрешки (теперь по новым веяниям овощной прикорм рекомендовалось вводить раньше каш для профилактики авитаминоза), у него появился первый сахарный зубик, Володя стал говорить вполне чисто и осмысленно, только с французским прононсом, а Егор взрослел и теперь носил воду с колонки наравне с Тимуром. Только Тимур брал эмалированные ведра, а Егор пластмассовые, поменьше.

День пролетал в заботах, маленьких тревогах и маленьких радостях, но всякий раз, как Ирина смотрела на соседкин участок, где запустение, раз начавшись, брало все новые и новые высоты, ей становилось тяжело и грустно.

Особенно тоскливо делалось оттого, что у Натальи Борисовны не нашлось родных. Первые дни после того, как открыли дело, Ирина ждала, что приедет какая-нибудь двоюродная сестра или племянница, застолбит дом, обживет, чтобы потом без помех вступить в наследство, но время шло, а никто не появлялся. И Сева сказал, что в семейной телефонной книге записано множество людей, но все они друзья или деловые знакомые, а кровной родни нет никого, что у Натальи Борисовны, что у ее мужа. Всех родственников они потеряли в войну. Получалось, что их некому по-настоящему оплакать, и память о них тоже надолго не сохранится. Не мимолетные всплески «ах, была у меня когда-то прекрасная редакторша», а настоящая, глубокая память, когда ты о человеке, может быть, и не думаешь каждый день, а он все равно живет в твоем сердце.