Чтение онлайн

На рынке тесно. Продавцы сидят близко друг к другу, вещи лежат стопками, навалом. Повезло тем, кто обосновался у стенки, можно развесить свое шматье.

Хайфская олимовская барахолка -- маленький мир, кусочек нашего, большого, того, что мы привезли с собой. Что был в нас. Сколько видится мне здесь всякого -- горя и шелухи. Изломанных жизней. И жалкости, ущербности душ.

На противоположной от входа стене висят свитера. Они все красивы, но один особенно бросается в глаза -- яркий, бирюзовый, расшитый бусами. Возле останавливаются две женщины, одна из них молодая, другая постарше. Молодая не может глаз отвести от бирюзовой роскоши, она не двинется дальше, пока не получит ее в свое владение. Но цена, хоть и меньшая, чем в магазинах за такую вещь, все равно высока для нее. И женщина стоит молча, держит в руках красоту, а на лице борьба и мука.

– - Нина, -- говорит ее спутница, голос у нее хриплый, противный, -- решись. Такой свитер! Это -- жизнь! Представляешь -- в таком свитере сесть в машину.

Нина вынимает из кошелька деньги. В Союзе не было у нее такой роскоши и кавалера с машиной не было, а тут открылась перед ней -- жизнь.

А вот этому молодому человеку, что здесь открылось? Он в очках, вид вполне интеллигентный. Прилавок перед ним -- маленький квадрат земли -завален мельхиором и прочей кухонной и столовой утварью. На куске картона перечень барахла, которое он привез с собой, а теперь продает -- светильники, ковры, постельное белье.

– - Распродаете?
– - спрашиваю.

– - Да.

– - Уезжаете?

– - Да.

– - В Канаду?

– - Нет.

– - Куда?

– - Домой.

– - Решительный парень.

– - Моей решимости хватит только, чтобы добраться до Кишинева.

– - А в другую страну не хотите?

– - Ни в какую Америку, Канаду, Германию, Францию, только в Кишинев.

– - У вас кто-то там остался?

– - Нет. Но все равно. Там остался я, мое "я".

– - Кто вы?

– - По специальности? Инженер-конструктор. А еще автомеханик и...
– - он перечислил несколько рабочих профессий.

Что же он так отчаянно сжигает мосты? Господи, дай ему силы на новый виток. Дай ему силы не сломаться.

Рядом молодой мужчина, тоже в очках. Перед ним куча барахла, сам почемуто обвешан фартуками.

– - Тоже уезжаете?

– - Я еще не приехал.

Понятно, этот осторожнее, побывает в гостях, поторгует немного, соберет деньги...

Справа от входа сидит пожилая дама, я вижу ее всякий раз, когда бываю на олимовской барахолке. Она сидит возле кучи старых шмоток, на голове у нее большой берет, на плечах пелерина. Она не болтает с соседями, а молча все время что-нибудь чинит -- носки или рейтузы. Ее облик что-то напоминает, может быть, барахолки послевоенного времени в Союзе.

Я останавливаюсь и спрашиваю сочувственно:

– - Что-нибудь удается продать?

– - А вы купите.

– - Да мне вроде ничего такого не нужно...

Я вижу: в первую секунду ей хочется послать меня далеко-далеко, но она попадается на крючок моего сочувствия в голосе, хочется кому-то излить душу. Я узнаю, что муж у нее умер уже здесь, в Израиле, а сын заболел, и жить совсем не на что. И такая тупая безнадежность в ее глазах. Она замолкает.

Кто-то подходит, роется в ее тряпье, выбирает далеко не новую кофту, торгуется, дает два шекеля, дама прячет их в потертый, когда-то, наверное дорогой ридикюль и снова берет в руки штопку.

– - Вот, -- говорит она, -- вот так.

Народу на рынке много всякого. Есть приехавшие с Кавказа, у этих всего много. Есть дорогие красивые вещи, их покупают не только наши, но и народ местный. Есть русские мальчики, в самом деле -- русские, они продают косметику. Для них наша алия проложила воздушный торговый путь, можно поживиться. За косметикой сюда приходят тоже не только олимы, в основном не олимы, для нас все равно дорого. Вообще на рынке много лиц, представителей великого народа, среди которого мы раньше жили. В углу, в конце первого ряда, торгует спитая русская баба, высокая, крупная, крашеная. Возле нее стоит мужчина, о чем-то просит, она хриплым голосом отвечает:

– - Нет, не могу. Вчера ко мне приходил мой любимый. А у меня нет ни шекеля. А еще суд.

Я о ней ничего не знаю, может, "любимый" ее -- еврей, завез ее сюда, а теперь суд.

Рядом с этой крашеной сидит на корточках перед своим прилавком облезлый еврей средних лет, ему, видно, плохо, он держится за голову и потихоньку стонет. Просящий мужчина ушел, можно поговорить с соседом, они, похоже, хорошо знакомы:

– - Ты не сигаретами, -- хрипло объясняет она, -- ты водкой вчера отравился. Разве можно сигаретами? Только водкой.

Может, вместе пили?

Но больше всего на рынке бойких мужчин, что торгуют нужными вещами, они обжили эту территорию и чувствуют себя здесь неплохо. У одного прилавка я останавливаюсь -- здесь я вижу тонометры. Продавца на месте нет, и ему кричат:

– - Дима, тебя!

Он подает мне прибор.

– - Я их сегодня уже четыре штуки продал.

– - Где сделан?

– - В Санкт-Петербурге.

С прибором он управляется ловко, пока надевает мне его на руку и показывает, что все в порядке, работает, Дима не перестает балагурить:

– - Я в жизни ни одной книжки не прочитал, кроме "Колобка", и тот не я, бабушка читала.

Тонометр мне нужен, я решила купить, торгуюсь, прошу сбавить цену.

– - Я человек бедный, -- не уступает Дима.
– - У меня двенадцать детей и теща.

– - И жена тринадцатым беременна, -- подбрасывает сосед.

Похоже, они сами себя развлекают. Как умеют.

У соседа я купила прелестные десертные тарелочки. Пока я рассматривала каждую, чтобы не попалась с брачком, стоящая рядом со мной израильтянка захотела иметь такие же и тоже дюжину. Но у продавца нашлось только шесть, были другие, но женщина других не хотела, мне даже стало как-то неловко, еще немного, и я уступила бы ей свои, такое огорчение читалось на ее лице. Я не сделала этого, будто кто-то меня удержал.

Спустя месяц мы снова были в Хайфе и заглянули на барахолку. Перед тем же мужчиной стояла стопка точно таких тарелочек, только продавал он их подороже.

Спрос рождает предложение.

Чего это я вдруг вспомнила про ту барахолку первых лет большой алии? Теперь я редко бываю в Хайфе, рынка того уже нет, есть что-то совсем иное, в другом месте, нечто стационарное, к нашим судьбам отношения не имеющее.

Какие мы разные. А они? Тоже -- разные?

Господи, ну и открытие!

Открытие? Пожалуй.

x x x

– - А эта?
– - спросила я у Ирины. Мы шли по улице и играли в такую игру: угадывали по лицам, по внешнему виду, кто есть кто -- сабра, рожденная и выросшая здесь девушка, женщина, или новенькая израильтянка, приехавшая, как мы, недавно.

– - Наша, -- сказала Ирина, она разбиралась лучше меня.

– - Но смотри, одета вполне по-израильски.

– - Мама, разве ты не видишь, у нее же загнанный взгляд,- объяснила Ирина.
– - А у этих весь вид такой уверенный, наглючий.