Чтение онлайн

Даже имея дело с такими вердиктами, как нынешний, достопочтенный господин Чаттерджи считал, что поступает справедливо, хотя выносить смертные приговоры не любил. Его решение по крайней мере взвешенно и внятно сформулировано. Однако его расстраивало, что в первом черновике он перечислил лишь пятерых обвиняемых и забыл упомянуть шестого. В былые времена именно от таких досадных катастроф его спасал бдительный Бисвас-бабу.

Тут он опять вспомнил о старике-секретаре. Интересно, как он, чем сейчас занят? Через открытую дверь кабинета долетала музыка: Куку играла на рояле. За обедом, помнится, ее реплика про «шелудошный шок» его разозлила, но сейчас он расплылся в улыбке. Письменный юридический английский Бисваса-бабу был безупречно лаконичен (если не считать артиклей, которые он так и не научился употреблять), а вот разговорный представлял собой нечто причудливо-невразумительное. Стоит ли удивляться, что Куку в приподнятом настроении не смогла устоять перед его экспрессивными возможностями?

7.38

Бисвас-бабу в это самое время встречался со своим давним другом, тоже секретарем – бурра-бабу из страхового отдела «Бентсена и Прайса». Их дружба длилась уже более двадцати лет, чему немало поспособствовала адда, или берлога, Бисваса-бабу. Бурра-бабу гостил у него дома почти каждый вечер, а после свадьбы Аруна и Минакши они стали практически родственниками. В той же берлоге собиралось еще несколько давних друзей: обсудить события в мире или просто посидеть, попить чаю и почитать газету, время от времени комментируя прочитанное. Сегодня они подумывали сходить в театр.

– Говорят, в здание Высокого суда молния ударила, – начал беседу один из друзей.

– Да, но ничего не повредила, к счастью, – ответил Бисвас-бабу. – У нас другая проблема: беженцы из Восточной Бенгалии начали селиться прямо в коридорах.

Все говорили «Восточная Бенгалия», никто не называл эту местность «Пакистаном».

– Тамошних индусов запугивают и гонят прочь. Каждый день читаю в «Хиндустан стандарт» про очередную похищенную девочку…

– Ай, ма! – окликнул Бисвас-бабу свою младшую шестилетнюю внучку. – Сходи-ка к матери, пусть принесет еще чаю.

– Одна быстрая война – и Бенгалия снова будет едина.

Эту реплику все сочли настолько глупой, что даже не удостоили ответом.

Несколько минут в берлоге стояла благостная тишина.

– А читали статью, где опровергли версию о гибели Нетаджи в авиакатастрофе? Позавчера вышла…

– Что ж, если он жив, то явно не торопится сообщить об этом миру.

– Конечно! Затаился.

– Зачем? Британцев здесь больше нет.

– Да, но у него были враги и похуже. Они-то никуда не делись.

– Кто?

– Неру – помимо прочих, – зловеще, хоть и неубедительно подытожил собеседник.

– Может, и Гитлер тогда жив?

Все весело прыснули.

– А когда твой Амит-бабу женится? – через некоторое время спросил кто-то у Бисваса-бабу. – Вся Калькутта ждет!

– Подождет, – рассудительно ответил Бисвас-бабу, вновь утыкаясь в газету.

– Это твой отцовский долг, сделай что-нибудь – жени парня! «Всеми правдами и неправдами», как говорят англичане.

– Я сделал, что мог, – в притворном изнеможении ответил Бисвас-бабу. – Он славный парень, но мечтатель.

– Славный, но мечтатель! Сразу вспомнил тот анекдот про зятя, расскажите-ка еще раз, а?

– Нет-нет, – замотали головами Бисвас и бурра-бабу.

Но долго уговаривать их не пришлось: оба были прирожденные актеры и роли свои знали хорошо, благо сценка оказалась короткая – всего несколько строк. Они уже раз пять или шесть разыгрывали ее перед этой публикой; обитатели адды, вялые и апатичные, порой тешили себя такими импровизированными театральными постановками.

Бурра-бабу заходил по комнате, делая вид, что рассматривает товар на рыбном рынке. Тут он повстречал близкого друга.

– А, Бисвас-бабу, здорoво! – радостно воскликнул он.

– Да-да, борро-бабу, давно не виделись, – забормотал Бисвас-бабу, складывая и отряхивая зонтик.

– Поздравляю с помолвкой дочери! Славный парень?

Бисвас-бабу усиленно закивал:

– Да-да, славный. Очень порядочный. Иногда, правда, ест сырой лук, но это ничего.

Бурра-бабу, потрясенный до глубины души, вскричал:

– Как? Ест лук?! Каждый день?

– О нет! Не каждый. Далеко не каждый. Только когда выпьет.

– А, так он еще и пьет! Надеюсь, нечасто?

– Нет-нет! Только когда ходит к продажным женщинам…

– К продажным женщинам?! Ах! И часто это бывает?

– О нет, очень редко! – воскликнул Бисвас-бабу. – Он не может себе это позволить. Его отец – сутенер на пенсии, без гроша в кармане. Парню только изредка удается выжать из него несколько монет.

Адда встретила это выступление громовым смехом и рукоплесканиями, что изрядно разожгло присутствующим театральный аппетит: всем уже не терпелось поскорей отправиться на спектакль, который сегодня давали в местном театре «Звезда». Вскоре подали чай, а к нему – изумительные лобанга-латики[325] и прочие сладости, приготовленные невесткой Бисваса-бабу. На несколько минут все погрузились в молчание, изредка нарушаемое аппетитным причмокиваньем и хвалебными возгласами.

7.39

Дипанкар сидел на маленьком коврике с Пусиком на коленях и раздавал советы своим многострадальным братьям и сестрам.

Если Амита никто не смел отвлекать, когда он работал (или из страха, что он работает) над очередным бессмертным произведением, прозаическим или стихотворным, то времени и сил Дипанкара в семье обычно не жалели.

К нему приходили в любое время – за советом и просто поболтать. Его приятная, немного дурашливая серьезность располагала и внушала доверие.

Вопреки крайней нерешительности Дипанкара в вопросах, касающихся собственной жизни, – а может, как раз благодаря ей, – он умел давать очень полезные советы другим.

Первой заскочила Минакши: спросить, можно ли любить сразу двух мужчин – «по-настоящему, отчаянно и всей душой». Дипанкар обсудил с ней этот вопрос, ни разу не перейдя на личности, и в итоге заключил, что это, конечно, возможно. В идеале нужно любить всех, каждое существо во Вселенной, одинаково, добавил он. Минакши это не убедило, зато она выговорилась и немного повеселела.

Затем пришла Куку – с вопросом по существу. Что ей делать с Гансом? Он терпеть не может бенгальскую кухню, вкусы у него еще более обывательские, чем у Аруна, который воротит нос от рыбьих голов и даже от самой лакомой их части – глазок. Гансу не нравятся жареные листья нима («Заявил, что они слишком горькие, представляешь!»), а она едва ли сможет полюбить человека, который не любит листья нима. И вообще, ее-то он любит? Возможно, Ганса – со всеми его шубертами и шмерцами[326] – следует забыть?