Чтение онлайн

Апостол вскоре должен был предстать перед новым губернатором. Фест оставил после себя репутацию справедливого судьи; и хотя он, очевидно, больше всего желал завоевать доброе мнение иудеев, они не могли склонить его к действиям с ощутимой несправедливостью. После того, как он привел их в Кесарию и выслушал их жалобы на узника, он понял, что они не могут обвинить его ни в каком нарушении закона; но он предложил удовлетворить их настолько, чтобы дело было пересмотрено в святом городе. Павел, однако, хорошо знал, что они искали только такой возможности, чтобы осуществить его убийство, и поэтому категорически отказался дать согласие на это соглашение. «Я стою», сказал он, «на суде кесаря, где мне и следует быть судимым. Я не сделал ничего плохого иудеям, как ты хорошо знаешь. Ибо если я преступник или совершил что-либо достойное смерти, то я не откажусь умереть; если же нет ничего из того, в чем они обвиняют меня, то никто не может выдать меня им. Я требую суда кесаря».

Право апелляции на решение низшего трибунала самому императору было одной из великих привилегий римского гражданина; и ни один магистрат не мог отказаться признать его, не подвергая себя заслуженному наказанию. Было, действительно, несколько исключительных случаев вопиющего характера, в которых такая апелляция не могла быть принята; и Фест здесь консультировался со своими асессорами, чтобы выяснить, в каком свете закон рассматривает апостола. Однако, казалось, что он был совершенно свободен требовать слушания дела перед трибуналом Нерона. «Тогда», говорит евангелист, «когда Фест посовещался с советом, он ответил: ты потребовал суда кесаря? к кесарю пойдешь».

Прокуратор теперь оказался в несколько неловком положении, поскольку, отправляя Павла в Рим, он должен был в то же время сообщить о преступлениях, приписываемых заключенному; но обвинения были настолько новыми и, по-видимому, настолько несерьезными, что он не очень хорошо знал, как воплотить их в вразумительном документе. Тем временем царь Агриппа и его сестра Вереника прибыли в Кесарию «приветствовать Феста», то есть поздравить нового губернатора с его прибытием в страну; и королевская партия выразила желание услышать, что скажет апостол в свое оправдание. Агриппа был правнуком того Ирода, который правил в Иудее, когда в Вифлееме родился Иисус, и сыном монарха с тем же именем, чья внезапная и ужасная смерть описана в двенадцатой главе Деяний. После смерти его отца в 44 г. н. э. ему было всего семнадцать лет; и Иудея, которая затем была преобразована в римскую провинцию со столицей в Кесарии, с тех пор оставалась под управлением прокураторов. Но хотя Агриппе не было позволено унаследовать владения своего отца, он получил различные доказательства императорской благосклонности; поскольку он получил управление сначала княжеством Халкида, а затем несколькими другими округами; и он был удостоен звания царя. От языческих прокураторов нельзя было ожидать очень подробного знакомства с ритуалом и политикой Израиля; но поскольку Агриппа был евреем и, следовательно, был знаком с обычаями и чувствами местного населения, ему была поручена забота о храме и его сокровищах, а также назначение первосвященника. Фест, без сомнения, чувствовал, что в таком случае, как случай Павла, следует просить совета этого посетителя; и надеялся, что Агриппа сможет дать ему какое-нибудь предложение, чтобы вывести его из его нынешнего замешательства. Соответственно, было решено, что апостолу будет разрешено защищать свое дело в присутствии иудейского монарха. Дело, по-видимому, вызвало необычайный интерес; публика, по-видимому, была частично допущена в этот раз; и редко, или, возможно, никогда прежде, Павел пользовался возможностью обратиться к такой влиятельной и блестящей аудитории. «Пришел Агриппа и Вереника с великою пышностью и вошел в место слушания с тысяченачальниками и главными людьми города». Павел, все еще в оковах, предстал перед этой придворной толпой; и хотя можно было ожидать, что двухлетнее заключение сломит дух узника, он проявил силу аргументации и красноречия, которые изумили и смутили его судей. Прокуратор был совершенно сбит с толку его рассуждениями, поскольку он апеллировал к «обещанию, данному отцам», и к тому, что «Моисей и пророки говорили, что это будет»; и поскольку Фест не мог оценить возвышенного энтузиазма христианского оратора (ибо он никогда, находясь в Риме, не привык слышать, как защитники язычества так ревностно выступают в его защиту), он «громким голосом сказал: Павел, ты вне себя; большая ученость доводит тебя до безумия». Но самообладание апостола нисколько не было поколеблено этим грубым обвинением. «Я не безумен, благороднейший Фест», – ответил он, – «но говорю слова истины и трезвости»; а затем, повернувшись к царственному незнакомцу, энергично довел свой аргумент до конца. «Царь Агриппа», – воскликнул он, – «веришь ли ты пророкам? Я знаю, что ты веруешь». Король, которому был брошен такой вызов, был распутником; и в это самое время, как полагали, жил в кровосмесительной связи со своей сестрой Вереникой; и все же он, кажется, был ошеломлен торжественным и резким вопросом Павла. «Ты почти убеждаешь меня стать христианином», – сказал он. Некоторые считали, что эти слова были произнесены с насмешкой; но каково бы ни было легкомыслие иудейского царя, они вызвали у апостола один из самых благородных ответов, когда-либо исходивших из человеческих уст: «И сказал Павел: молил бы я Бога, чтобы не только ты, но и все, слушающие меня сегодня, были почти и совсем такими, как я, кроме этих уз».

Уникально умелая защита, теперь сделанная апостолом, убедила судей в тщетности обвинений, выдвинутых против него синедрионом. Но на этой стадии разбирательства уже было невозможно отменить обвинение. Когда Павел закончил свою речь, «встал царь, и правитель, и Вереника, и сидевшие с ними. И, отойдя в сторону, рассуждали между собою, говоря: этот человек ничего достойного смерти или оков не делает. Тогда Агриппа сказал Фесту: этого человека можно было бы освободить, если бы он не потребовал суда у кесаря».

На первый взгляд может показаться необычным, что столь выдающийся миссионер в расцвете своей полезности был подвергнут столь длительному заключению. Но «пути Божии не такие, как наши пути, и мысли Его не такие, как наши мысли». Когда таким образом, в значительной степени, отстраняясь от официальных обязанностей, у него было достаточно времени, чтобы общаться со своим собственным сердцем и прослеживать с восхищенным удивлением славную благодать и многообразную мудрость дела искупления. Сам приобщившись в большой степени к скорби и испытав столь обильно поддерживающую силу Евангелия, он был лучше подготовлен утешать страждущих; и поэтому его письма, написанные в этот период, так полны утешения. И помимо других соображений, мы можем здесь признать исполнение пророческого пророчества. Когда Павел обратился, Господь сказал Анании: «Он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми; ибо Я покажу ему, сколько ему должно пострадать за имя Мое». Во время своего длительного заключения он демонстрировал как иудеям, так и язычникам выдающийся образец веры и постоянства; и привлекал внимание к истине во многих местах, где в противном случае она могла бы остаться неизвестной. Хотя он был прикован к солдату, его не содержали под очень строгим надзором, так что у него были частые возможности провозглашать великое спасение. Он был особенно приспособлен своим образованием и своим гением для изложения христианства лицам, вращающимся в высших кругах общества; и если бы он оставался на свободе, он мог бы рассчитывать на получение доступа к таким слушателям очень редко. Но уже в качестве заключенного он защищал требования Евангелия перед значительной частью аристократии Палестины. Его выслушивали главный капитан, командовавший гарнизоном в замке Антония, синедрион, Феликс и Друзилла, Фест, царь Агриппа и его сестра Вереника, и, вероятно, «главные люди» как Кесарии, так и Иерусалима. В уголовных делах апелляции римских граждан выслушивались самим императором, так что апостол собирался предстать в качестве посла Христа перед величайшими из властителей земли. Кто может сказать, что некоторые из того великолепного собрания сенаторов и вельмож, которые окружали Нерона, когда Павел был доставлен к его судейскому месту, не будут иметь оснований на протяжении всей вечности помнить это событие как день рождения их блаженства!

Конец ознакомительного фрагмента.