Чтение онлайн

На первый взгляд может показаться странным, что, хотя апостолы и те, кто действовал с ними на этой встрече, осуждали учение иудействующих и утверждали, что обрезание не является обязательным для язычников, они в то же время требовали от обращенных из язычества соблюдать часть еврейского ритуала; и может показаться столь же необычным, что в письме, которое было плодом стольких размышлений, они поместили безнравственный поступок и ряд чисто церемониальных обычаев в один и тот же каталог. Но, по зрелом размышлении, мы можем распознать их такт и христианское благоразумие в этих особенностях их общения. Блуд был одним из вопиющих грехов язычества, и, за исключением случаев, когда он мешал общественному устройству, язычники даже не признавали его преступности. Поэтому, когда новообращенным сообщали долгожданную новость о том, что они не обязаны проходить болезненный обряд обрезания, было бы хорошо в то же время напомнить им, что существуют похоти плоти, которые они обязаны умерщвлять; и было целесообразно, чтобы, хотя такой распространенный порок, как блуд, был указан, их следует четко предупредить об опасности его осквернений. По другой причине им было предписано воздерживаться от «яств, приносимых идолам». Часто случалось, что то, что было представлено в святилище ложного бога, впоследствии выставлялось на продажу, и совет предостерег учеников от принятия такой пищи, поскольку они могли таким образом казаться давая вид одобрения идолопоклонству, а также соблазнять слабых братьев пойти на шаг дальше и прямо поддерживать суеверия языческого поклонения. Собрание также предписывало верующим в Сирии и Киликии воздерживаться от «крови и удавленины», потому что обращенные евреи с младенчества привыкли относиться к пище такого рода с отвращением, и вряд ли можно было ожидать, что они будут сидеть за столом с теми, кто принимал такие блюда. Хотя употребление их было законным, оно было, по крайней мере в настоящее время, нецелесообразным; и по тому же принципу, что едим ли мы, пьем ли или что бы мы ни делали, мы должны делать все во славу Божию, обращенным язычникам было предписано убрать их со своих столов, чтобы не было никаких препятствий на пути социального или церковного общения с их братьями из семени Авраама.

Настало время для авторитетного решения вопроса, одновременно столь запутанного и столь деликатного. Он уже грозил создать раскол в Церкви; и волнения, начавшиеся до заседания собора, не были немедленно утихли. Когда вскоре после этого Петр посетил Антиохию, он сначала настолько преодолел свои предрассудки, что сел за стол с обращенными из язычества; но когда из Иерусалима прибыли некоторые приверженцы закона, «он удалился и отделился, опасаясь обрезанных». «Указ» апостолов и старейшин, несомненно, подразумевал законность совместного принятия пищи с язычниками, но в нем не содержалось прямого предписания по этому вопросу, и Петр, который теперь собирался «идти к обрезанию» и который, следовательно, больше всего стремился примирить иудеев, мог сослаться на это техническое возражение в защиту своей непоследовательности. Говорят, что другие, от которых можно было ожидать лучшего, последовали его примеру, «настолько, что даже Варнава был увлечен их притворством». Но в этом критическом случае Павел проявил твердость; и его смелые и энергичные увещевания, по-видимому, предотвратили разделение, которое, должно быть, было крайне пагубным для интересов зарождающегося христианства.

ГЛАВА VI.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ В ЕВРОПЕ И СЛУЖЕНИЕ ПАВЛА В ФИЛИППАХ.

52 год нашей эры.

После Иерусалимского собора евангелие продолжало свою процветающую карьеру. Когда Павел оставался некоторое время в Антиохии, куда он вернулся с делегацией, он отправился посетить церкви Сирии и Киликии; а затем путешествовал по Ликаонии, Галатии и некоторым другим частям Малой Азии. Теперь он был направлен видением направиться в Грецию; и около весны 52 г. н. э., или через двадцать один год после распятия, в Европу впервые вошел Апостол язычников. Павел начал свое служение в этой новой сфере труда, возвестив о великом спасении жителям Филипп, города Македонии и римской колонии.

Почти столетие назад две могущественные фракции, борющиеся за управление римским миром, превратили район, который мы сейчас посещаем, в театр военных действий; сюда были стянуты огромные армии во враждебном строю; и два знаменитых сражения, которые привели к ниспровержению Республики, произошли в этом самом районе. Победитель вознаградил некоторых из своих ветеранов, дав им владения в Филиппах. Христианский миссионер вошел, так сказать, в предместья великой метрополии Запада, когда он появился в этой военной колонии; ибо она имела те же привилегии, что и города Италии, и ее жители пользовались статусом римских граждан. Здесь он теперь начал духовную революцию, которая в конечном итоге изменила облик Европы. У евреев не было синагоги в Филиппах; но в таких местах, как это, где их было мало, они имели обыкновение в субботу собираться для поклонения на берегу какой-нибудь реки, в которой они могли удобно совершать свои омовения; и Павел соответственно отправился на берега Гангитаса, где он ожидал найти их собравшимися для молитвенных упражнений. Небольшая молельня, или дом молитвы, похоже, была возведена на месте; но небольшое общество, связанное с ней, должно было быть особенно апатичным, так как апостол нашел там всего несколько женщин. Одна из них была, однако, первым плодом его миссии на Западном континенте. Лидия, уроженка Фиатиры и торговка пурпуром, – разновидностью краски, благодаря которой ее родина приобрела известность, – было имя обращенной; и хотя Евангелие, возможно, уже добилось некоторого прогресса в Риме, следует признать, что, насколько это касается прямых исторических свидетельств, эта женщина имеет наилучшие права быть признанной матерью европейского христианства. Говорят, что она «поклонялась Богу», то есть, хотя и была язычницей, она была обращена в иудейскую веру; и история ее обращения изложена евангелистом с замечательной ясностью и простотой. «Господь отверз сердце ее внимать тому, что говорил Павел». Когда она и ее семья крестились, она умоляла миссионеров «войти в ее дом и пожить там» во время их пребывания в этом месте; и после некоторых колебаний они приняли предложенное гостеприимство.

Другая женщина играет заметную роль в связи с этим апостольским визитом. «Случилось», – говорит Лука, – «когда мы шли на молитву, нам встретилась некая девица, одержимая духом прорицательным, который прорицанием доставлял большую прибыль господам своим; она шла за Павлом и за нами и кричала, говоря: сии человеки – рабы Бога Всевышнего, которые возвещают нам путь спасения. И делала это многие дни». Вполне возможно, что даже демоны обладают способностью различать определенные классы будущих событий с быстротой интуиции; и если, как свидетельствует Писание, они иногда входили в человеческие тела, мы можем хорошо понять, как люди, одержимые таким образом, получили доверие к прорицанию. Таким образом, девица, упомянутая евангелистом, могла приобрести свою известность. Мы не можем объяснить, как бестелесные духи поддерживают сношение; но несомненно, что они обладают средствами взаимного узнавания и что они могут быть впечатлены присутствием более высоких и святых разумов. И как приближение могущественного завоевателя распространяет смятение по всей территории, которую он вторгается, так и когда Сын Божий явился на земле, дьяволы были встревожены Его присутствием и, в агонии своего ужаса, провозгласили Его достоинство. Похоже, что какое-то влияние аналогичного характера подействовало на эту Пифию. Прибытие миссионеров в Филиппы встревожило силы тьмы, и девица под давлением импульса, которому она не могла противиться, сообщила об их поручении. Но ни апостолы, ни наш Господь не заботились о полномочиях такой двусмысленной ценности. Когда эта женщина следовала за незнакомцами по улицам и громким голосом объявляла их поручение городу, «Павел, возмутившись, обратился и сказал духу: именем Иисуса Христа повелеваю тебе выйти из нее; и он вышел в тот же час».

Неверующие иудеи до сих пор были великими гонителями Церкви; но теперь, впервые, апостолы столкнулись с противодействием с другой стороны; и изгнание духа из девицы вызвало враждебность этого нового противника. Когда хозяева пифии «увидели, что исчезла надежда на их прибыль, то схватили Павла и Силу и повлекли их на площадь к правителям». Здесь мы обнаруживаем одно великое дело нашего Господа при правлении языческих императоров. Иудеи были побуждены простым фанатизмом проявить ненависть к Евангелию, но язычники, как правило, руководствовались еще более постыдным принципом эгоизма. Многие из языческой толпы мало заботились о своем идолопоклонническом поклонении; но все, кто зависел от распространения суеверия, такие как создатели изображений, фокусники, гадалки и значительное число священников, были встревожены и доведены до отчаяния прогрессом христианства. Они видели, что с его успехом «надежда на их выгоды исчезла»; и под предлогом рвения к общественным интересам и к поддержанию «законных» церемоний они старались запугать и угнетать приверженцев новой доктрины.

Появление миссионеров в Филиппах, должно быть, произвело глубокую сенсацию, так как иначе невозможно объяснить возникшее тогда волнение. «Хозяева» девицы, одержимой «духом прорицания», несомненно, сделали первый шаг в движении; но если бы общественное сознание не было в какой-то степени подготовлено к их призывам, они не смогли бы побудить все классы своих сограждан так скоро присоединиться к преследованию. «Толпа восстала» по их призыву; дуумвиры, или магистраты, собственными руками разорвали одежды апостолов и приказали их высечь; ликторы «наложили на них много ударов»; им было приказано содержаться в строгом заключении; и тюремщик превысил точную букву своих инструкций, бросив их «во внутреннюю тюрьму» и заковав «их ноги в колодки». Силы императорского Рима выступили против проповедников Евангелия и теперь ясно предупреждали о приближении долгой ночи страданий, которую церкви еще предстояло пережить.

Если действия миссионеров, до их заключения в тюрьму, произвели такое брожение, то ясно, что обстоятельства, сопровождавшие их заключение, не были рассчитаны на то, чтобы уменьшить волнение. Вскоре выяснилось, что у них были источники наслаждения, которые никакая человеческая власть не могла ни уничтожить, ни потревожить; ибо, когда они лежали в кромешной тьме своей темницы со сжатыми в колодках ногами, их сердца переполнялись божественным утешением. «Около полуночи Павел и Сила молились и воспевали Бога; а узники слушали их». Каково же было удивление других заключенных тюрьмы, когда эти звуки достигли их ушей! Вместо крика о помощи, исходящего из «внутренней темницы», раздался радостный голос благодарения! Апостолы радовались, что они были признаны достойными страдать в служении Христу. Царь Церкви сочувствовал Своим угнетенным святым и быстро удостоил их самых замечательных знаков ободрения. Едва они закончили свою хвалебную песнь, как на нее последовал весьма знаменательный ответ, провозгласивший, что их поддерживает сила, которая может сокрушить мощь Рима. «Вдруг сделалось великое землетрясение, так что поколебалось основание темницы; и тотчас отворились все двери, и у всех узы ослабели».

Не исключено, что разум тюремщика уже был не в себе. Он, должно быть, слышал о необычайной истории девицы с духом прорицания, которая объявила, что его узники были слугами Всевышнего Бога и что они указывали людям путь спасения. Слухи, возможно, снабдили его некоторой информацией относительно их учений; и даже во время его короткого общения с Павлом и Силой в тюрьме, он мог быть впечатлен многим из того, что он заметил в их духе и поведении. Но он тем временем пошел спать и оставался спящим, пока его не разбудил шум и дрожь землетрясения. Когда он проснулся и увидел, что «двери темницы открыты», он был в пароксизме тревоги; и, заключив, что узники сбежали, и что он может ожидать наказания, возможно, смертного, за пренебрежение долгом, он решил предвидеть такую судьбу и схватил свой меч, чтобы совершить самоубийство. В этот момент голос, донесшийся из темницы, где были заключены миссионеры, сразу развеял его страхи относительно заключенных и почти задержал его в момент самоубийства. «Павел воскликнул громким голосом, говоря: не делай себе зла, ибо все мы здесь». Эти слова подействовали на несчастного человека, как удар электричества. Они мгновенно направили его мысли в другое русло и придали интенсивность чувствам, которые до сих пор были сравнительно безмолвными. В его совести вспыхнуло убеждение, что люди, которых он так недавно бросил во внутреннюю тюрьму, не были самозванцами; что они имели, как они утверждали, власть обсуждать вопросы, бесконечно более важные, чем любые преходящие интересы времени; что они, воистину, имели поручение с небес учить пути вечного спасения; и что он и другие, принявшие участие в их заключении, действовали самым несправедливым образом. Ибо что теперь могло быть очевиднее того, что апостолы были слугами Всевышнего Бога? Когда все вокруг них окутывал полуночный мрак, они, казалось, могли сказать, что происходит в тюрьме. Как странно, что когда тюремщик собирался покончить с собой, из другой комнаты раздался голос, говорящий: «Не причиняй себе вреда!» Как странно, что тот самый человек, чьи ноги несколько часов назад были закованы в колодки, теперь дал этот дружеский совет! Как замечательно, что, когда все двери были открыты, никто не попытался бежать! И как необычно, что в ту самую ночь, когда апостолы были заключены в тюрьму, узы всех заключенных были ослаблены, и здание покачнулось до самого основания! Разве землетрясение не означало, что Тот, Кому служили апостолы, мог спасти и разрушить? Разве оно не возвещало трубным гласом, что Он непременно накажет их преследователей? Когда тюремщик подумал об этом, он вполне мог быть парализован страхом и, веря, что только апостолы могли сказать ему, как он может обрести облегчение от тревоги, угнетавшей его дух, неудивительно, что «он потребовал света, вскочил, пришел в трепет и пал пред Павлом и Силой; и, выведя их, сказал: государи мои! что мне делать, чтобы спастись?»

Миссионеры были готовы дать решительный ответ на этот серьезный вопрос, и, вероятно, их ответ застал тюремщика врасплох. Возможно, он ожидал, что его попросят что-то сделать, либо умилостивить самих апостолов, либо отвратить гнев Бога апостолов. Очевидно, по духу, который он проявил, что ради обретения мира совести он был готов пойти очень далеко на пути самопожертвования. Он мог быть готов расстаться со своим имуществом, или подвергнуть опасности свою жизнь, или отдать «плод своего тела за грех своей души». Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что божественное милосердие настолько превзошло все, что он мог бы ожидать! С каким удовлетворением он должен был слушать заверения в том, что искупление уже совершено, и что грешник находится в безопасности, как только он возложит руку веры на голову великой Жертвы! Какой восторг он должен был испытать, когда ему сообщили, что только неверие может закрыть ему доступ на небеса; что Сын Божий умер праведным за неправедных; и что этот всемогущий Спаситель теперь ждет, чтобы проявить милость к нему самому! Как слова апостолов должны были воодушевить его душу, когда он слышал, как они повторяли приглашение: «Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой».

Тюремщик с радостью принял предложенного Избавителя; и почувствовал, что, опираясь на эту Скалу Спасения, он был в покое. Хотя он хорошо знал, что, открыто приняв Евангелие, он подвергал себя значительной опасности, он не уклонился от позиции исповедника. Любовь Христа полностью овладела его душой, и он был вполне готов страдать в служении своему Божественному Учителю. Он взял Павла и Силу «в тот же час ночи, и омыл раны их, и тотчас крестился сам и все его; и, приведя их в дом свой, предложил им трапезу и возрадовался, что уверовал в Бога со всем домом своим».