Чтение онлайн

Обнаженный Сань садится на корточки перец печкой и бросает на угли несколько досок от разобранного ящика для фруктов. Потом ложится рядом с ней, откидывая через плечо свои черные блестящие волосы, — подальше от нее, потому что они мокрые. На его горле белеет тонкая черточка шрама, оставшегося с того летнего вечера, когда они встретились у заброшенного сада. Он помогал ей перелезть через ограду и поцарапался. Ингеборг лежит на матрасе и радуется мысли, что она единственная в Копенгагене, да что там — в целом мире, кто знает, откуда у него этот шрам. Она проводит кончиком пальца по белой черточке.

— Почему я не могу открыть ресторан?

Ингеборг потеряла работу, а он спрашивает и спрашивает. Задает вопрос, как ребенок, и в ответ она просто целует его шею. Ну и ладно, в других вещах он на сто лет старше ее. Сань закуривает сигарету, а Ингеборг удивляется самой себе.

По дороге домой из булочной она остановилась у подвальной лавочки недалеко от канала Нюхавн и купила две бутылки самого дешевого шнапса. Теперь она снова наполняет две рюмки, стоящие у матраса. Последние два дня дует сильный ветер. Изо всех щелей в их подвальной комнатушке тянет. Они лежат и прислушиваются к шуму ветра, к чьим-то крикам, к грохоту повозок, позвякиванию упряжи и стуку лошадиных копыт. Они пьют шнапс.

В носу свербит, когда Ингеборг подносит рюмку ко рту, но она больше не чувствует вкуса шнапса, только ощущает мягкое скольжение алкоголя по гортани. На мгновение желудок сжимается и его режет от голода, словно капризный орган ожидал чего-то иного, чем алкоголь, но потом горячий покой растекается от желудка вниз, до пальцев на ногах, и вверх, через грудь до горла. Рука отставляет рюмку, тело поворачивается и ложится поверх Саня. Ингеборг чувствует безмятежность. Они движутся грациозно, как безупречное цельное существо.

Вчера утром ее разбудила продавщица креветок: шла по улице и кричала о креветках на продажу. Ингеборг охватила паника, сердце колотилось, как у крольчонка, потому что впервые в своей жизни она не работала, когда работали другие. Этот страх преследовал ее с самого детства. Пять минут без работы, и она кончит как та бездомная женщина с обвисшим веком. Но тут Сань положил руку на ее левую грудь, и она восприняла это как благословение. Ей тут же стало совершенно все равно. Она победно улыбнулась в потолок. Было какое-то головокружительное счастье в том, чтобы не быть частью кипящей снаружи жизни.

Она все еще улыбалась, когда чуть позже он рисовал ее. Обнаженную, в стиле европейского портрета. Сама она была в восторге от рисунка, но Сань не был удовлетворен. К ее разочарованию, он выбросил листок в печку и убрал писчие принадлежности. Ингеборг снова поцеловала его в шею. Уже пять дней они выходили на улицу только для того, чтобы справить нужду или набрать воды во дворе. Они пьют чай и шнапс, едят сухой хлеб и маленькие сморщенные яблоки, они лежат в постели, переплетаясь друг с другом.

Ингеборг просыпается под одеялом и пледом Саня. Сам он спит, укрывшись халатом. Наверное, она мерзла, и он накинул на нее свой плед, чтобы она согрелась. Она лежит и слушает звон церковных колоколов.

«Чего стоит любовь, если за нее не платить? — думает Ингеборг. — Тогда она — просто милостыня».

Сань просыпается и заваривает чай. Они вместе пьют его в постели, приправив остатками шнапса. Ингеборг протягивает голубую кружку Саню, держа ее обеими руками.

— Это для твоего же блага, — говорит она. Так все говорят: «Мы делаем это ради тебя». Она думает, что люди не всегда озвучивают то, что хотят высказать. Нужно тренироваться, чтобы слышать, что они действительно хотят сказать.

Сань протягивает ей свою кружку. Она шевелит пальцами ног под одеялом.

— Я изменилась? — спрашивает она.

— Да.

Больше Сань ничего не говорит, а она не решается спрашивать.

— Но ты никогда не изменишься, — говорит она.

— Я тоже меняюсь, — возражает он. — Потому что ты становишься красивее с каждым днем.

Ингеборг смотрит на карту из темных потеков на потолке и сглатывает.

— Но какими мы запомним нас самих? Тех, что сейчас лежат тут?

Ингеборг кажется, что ее голос звучит слабо и тихо, будто она уже начала отдаляться от настоящего момента. Она касается Саня, и тот наконец отвечает:

— Мы будем рекой, которая все еще течет.

Ингеборг запрокидывает голову, осушает кружку и слышит, как позвякивает пустая бутылка из-под шнапса, катясь по полу подвала.

— Придет день, когда мы сможем ответить, почему ты и я такие, какие мы есть, но сейчас нам только остается вести себя так, как мы себя ведем, — говорит она.

Ингеборг не знает, почему ей приходят в голову эти слова. «Я пьяна?» — думает она. Может, она где-то это вычитала или на самом деле все это идет от Саня? Она чувствует головокружение.

Он спрашивает:

— Хочешь, чтобы я кончил в тебя?

Саню так и не дают разрешение открыть ресторан в Копенгагене, и ему приходится покорять город иначе. Он начинает ходить пешком, изучая его.

Сначала он просто шагает без определенной цели, и, куда бы ни приходил, все вокруг замирает. Грузчики в порту выпрямляются и бросают работу; дрожки останавливаются, и в окошках показываются лица пассажиров; торговцы перестают расхваливать свои товары, а покупатели тут же оборачиваются на него. Люди высовываются из окон, когда он идет по улице. Дети смеются или плачут, а порой собираются в шумную толпу, следующую за ним хвостом.

Еще есть собаки. Когда Сань сворачивает за угол на своей первой прогулке, внезапно перед ним возникает рыжая, похожая на лисицу собака. Она опускает морду и угрожающе рычит. Сань не останавливается. Собака щелкает зубами и отскакивает в сторону, а потом начинает выть у него за спиной. Это становится правилом: некоторые собаки при виде него воют, другие заходятся лаем.

«Куда мне идти?»

Этот вопрос Сань задает себе всякий раз, когда открывает дверь.

Если пойти налево, он придет к судам на канале Нюхавн. Идет и рассматривает вывески на набережной, чтобы понять, что в них находится или находилось. На вывесках нарисовано что угодно: от торговых кораблей до упитанных овец, есть даже человек с сахарной головой в одной руке. Он упражняется» датском, читая таблички на фасадах: «Гостиница "Свея"», «Гостиница "Стокгольм"», «Придворный парикмахер Э. А. Гиезе». Смотрит на лодки с фруктами, сыром и рыбой. На таможенников с сумками для денег на животе, на моряков с обветренными лицами, в грубых сапогах и с кожаными мешками через плечо. Они тоже глазеют на него, но по их взглядам видно, что они всякого повидали. Носильщики толкают перед собой тележки с багажом, пассажиры и пассажирки в панамах или шляпках, украшенных цветами, идут следом.