Чтение онлайн

В районе Нюхавна от воды идет гнилостная вонь. Здесь находится здание Внутренней миссии «Бетельхусет» — деревянная постройка с островерхой крышей. Когда кто-то открывает дверь, Саню становится видно похожее на церковь помещение. Многие пользуются подземными туалетами поблизости. Ингеборг называет их «эльфийским холмом». Один туалет для мужчин, другой — для женщин.

Трамваи с грохотом заворачивают на Бредгаде. На углу этой улицы странный треугольный дом. Тут располагаются судовые агентства. И еще Колониальная лавка, продающая «деревянную обувь, керамическую посуду, вяленую рыбу, сельдь, масло, соль, сало, яйца, сыр, колбасы, спиртное и пр.», — так написано на вывеске. Одну вывеску Сань перечитывает каждый день. Это реклама судов — «Оскар Второй», «Святой Олаф», «Соединенные Штаты», «Фредерик Восьмой», — отплывающих в Америку. Они отчаливают в порту Сендре Фрихавн, куда можно попасть через Ларсенсплас. На вывеске коротко написано: «Прямо до Америки». Сань долго разглядывает изображение американского судна, разрезанного пополам, словно фрукт, так что внутри видны каюты, салоны и машинное отделение.

Бывают моменты, когда Саня посещает такая мысль. Он видит себя одним из этих мужчин с кожаным мешком через плечо, что тяжело шагают раскачивающейся походкой. Так было бы гораздо проще. Он видит себя стоящим у фальшборта и прощающимся с этой страной, так же как когда-то прощался с Кантоном. Он видит себя на борту судна, идущего вверх по Жемчужной реке, к порту и горному кряжу городских крыш.

Но Сань остается и с каждым днем вбирает в себя все больше и больше Копенгагена. Он гуляет по набережной вдоль Ню-хавна и запоминает улицы и переулки вдоль своего маршрута, который постепенно расширяется, а сам он постепенно привыкает к тому, что его разглядывают. Он же не может красться вдоль стен, а потому просто шагает посреди улицы. Ребенок показывает на него пальцем, пара девушек хихикают, мужчина что-то кричит ему вслед, женщина выставляет напоказ ногу, чтобы заманить его в свой подвал. Сань идет дальше. Чувствует под подошвами ног грязные камни мостовой.

В подвальном окне видна полураздетая женщина, она лежит, опираясь локтем на подушки. Еще несколько женщин стоят в дверях кафе «Красное море». За воротами дома, выходящего фасадом на улицу, Сань мельком замечает здание, напоминающее греческий храм.

Он идет дальше по аллее мимо Гарнизонной церкви. Проходит туда и обратно по Стор Страннстреде, чтобы изучить эту улицу: от главного офиса Объединенных бумажных фабрик до низенького, без окон, гаража для катафалков на ее углу. Кафе «Ван Зант» с огромным окном с девятью створками. Хай-бергсгаде. Квестхусгаде. Главное здание компании DFDS, занимающейся транспортными перевозками. На площади Святой Анны стоят почти полсотни конных повозок. Лошади с торбами на мордах жуют, ожидая, пока их хозяевам подкинут работу с моста, почти забаррикадированного штабелями ящиков, мешков и поднимающими грузы паровыми лебедками. Тут же широкий загон для скота. У причала суда, идущие в другие датские города. Сань тренируется произносить их названия. «Хорсенс», «Фредериксхавн», «Рандерс», «Колдинг», «Свенборг».

Он чувствует перемену у дворца на углу Бредгаде и площади Святой Анны — начиная отсюда, все становится больше и богаче. Доходит до восточного бассейна порта Фрихавн и сразу узнает это место. Именно тут он впервые ступил на датскую землю. Сань ощущает эхо страха, который охватил китайцев, пока они сидели запертые в трюме, не зная, что их ожидает. Сейчас тут нет кораблей и четыре крана стоят неподвижно. От склада за спиной Саня пахнет кофе. На другой стороне бассейна со спокойной иссиня-черной водой четверо или пятеро мужчин закатывают бочки на повозку. Один из грузчиков упирает руки в бока, потом потягивается, глядя на небо. Сань поворачивается и уходит.

Иногда город окутывает такой густой туман, что Сань ходит по улицам тенью, никто его не замечает, но тогда ему трудно находить дорогу. Туман напоминает Саню знойное марево родины, и каждый раз его поражает, насколько здешний туман холоден и влажен; Сань кашляет внутри этого белого молока. Но и в тумане уличные собаки чуют его запах. Они воют и лают. Некоторые трусят за ним, но обычно отстают пару улиц спустя или отвлекаются на что-то съедобное в мусоре или на вонь мочи и фекалий в проеме ворот.

В другие дни стоит ясная погода. Над куполами и шпилями Копенгагена опрокинута лазурно-голубая чаша неба. Сань останавливается и смотрит, как солнце садится над городом; в его лучах несколько минут кажется, что на крышах Вестер-брогаде беззвучно пляшет огонь. Но вот пламя угасает, и в одно мгновение дома, скамейки, повозки и деревья на аллее чернеют в слабеющем свете. Люди становятся темными фигурами, целеустремленно шмыгающими во мраке, словно мыши по полу ночью.

Сань полюбил гулять после захода солнца, поздно вечером или ночью. Из-под колес трамваев сыплются искры. Колокольчик звенит в темноте иначе — ближе и почти религиозно. Собак не так много на ночных улицах. Как и людей. Из кабаков и ресторанов довольно долго доносится шум, но когда публика из театров расходится по домам оживленно беседующими группками или парочками, похожими на покачивающиеся двухголовые существа, на улицах остаются только одинокие фигуры, торопливо скользящие из одного бледного круга под фонарем в другой.

Этой ночью луна сияет ярче газовых фонарей. Ее свет придает зданиям что-то особенное, они становятся похожи на пнантские кости или на части тела бога. Сань бродит по Копенгагену и вспоминает свою первую ночь в этом городе, когда китайцев везли в Тиволи. Неужели с тех пор прошло всего полгода? Он останавливается у дома, предназначенного под снос. В лучах луны кажется, будто в окнах первого этажа еще теплится свет, но сразу над ними — гора обрушившихся кирпичей.

Сань минует приземистое здание, похожее на конюшню, крыша которого вспучивается, словно купол на древней церкви. Открытия не мешают ему помнить Копенгаген таким, каким он впервые увидел его через щель в борту повозки для скота. Кто построил эти великолепные дома и дворцы? Коренные жители — те, кто создал этот город, должно быть, вымерли, и теперь Копенгаген заселила случайная кучка людей.

Он идет за луной через ночь. Вроде бы за ним снова крадется собака, но он не ускоряет шаг и не пытается отыскать ее взглядом. С чувством, что собака подбирается все ближе и ближе, Сань выходит на площадь и видит почти полную луну над церковью Спасителя. В лунном свете медная крыша колокольни матово сияет. Когда он пересекает площадь и углубляется в боковую улочку, он понимает, что его преследует не собака, а человек. Звук шагов эхом отскакивает от стен, и Сань, не удержавшись, оглядывается через плечо. Он видит темную фигуру в цилиндре и пальто. На узкой улочке темно, тут нет фонарей. Сань чувствует, как тело разрывают противоречивые порывы. Ноги хотят бежать. Мозг уже рассчитывает кратчайший путь до Лилле Страннстреде. Сердце хочет, чтобы он продолжал спокойно идти дальше. А желудок — вывернуться наизнанку. Сань видит Круглую башню над крышами домов примерно в том месте, где она и должна быть по его расчетам. Это немного успокаивает его, но гулкие шаги незнакомца приближаются.

— Стой! — кричит мужской голос. — Да, ты! Стой!

Сань останавливается. У него нет при себе ни единой монеты, ничего, что можно украсть. Вокруг ни души и не слышно ни звука, кроме шагов и дыхания незнакомца за спиной. Сань поворачивается к нему лицом; взгляд скользит по ряду темных окон здания поблизости: только в одном окне третьего этажа за занавеской горит свеча.

И вот уже мужчина стоит перед ним, угрожающе подняв указательный палец.

— Ты, — стонет он. — Это ты!

У незнакомца пепельно-серое лицо с темными кругами под глазами, две глубокие черные морщины прорезали щеки до самого подбородка. Глаза прозрачные, как стекло, желтоватые нижние зубы оскалены; от него сильно несет табаком и спиртным. Во всех чертах и движениях мужчины сквозит что-то безумное, но, когда он тянется к карману, Сань понимает, что не собирается ни кричать, ни бежать, ни защищаться. Все, на что он способен, — инстинктивно втянуть живот, если мужчина вонзит в него нож, или испустить слабый стон, если тот выстрелит из пистолета. Сань настороженно и в то же время рассеянно следит за рукой, а та, вынырнув из кармана, неожиданно сует ему визитную карточку.

— Приходи по этому адресу завтра вечером в одиннадцать часов, — хрипит незнакомец. — У меня для тебя есть работа. Тебе ничего не надо будет делать, просто сидеть тихо, как мышка. Я буду щедро платить тебе за каждые полчаса.

— Пойду погуляю?

Все, что Сань говорит, звучит как вопрос. Любое предложение, сказанное им по-датски с китайскими акцентом и интонацией, звучит так, будто он сомневается в каждом штрихе этого мира. Почему? Ведь у него нет причин для неуверенности. Это Ингеборг полна сомнений и опасений. Но от Ингеборг не ожидается ответа, и вскоре она остается одна в подвальной комнатке. По щиколоткам тянет сквозняк от двери.

Уже поздний вечер. Движение на улицах затихает. Все реже грохочут колеса повозок на Лилле Страннстреде; реже хлопает дверь уборной во дворе. Скоро на улицу выползут орущие пьянчуги, а кто-то выйдет во двор отлить на ночь, но сейчас это сейчас, и Ингеборг сидит, сложив ладони. На столике перед ней стоит керосиновая лампа, а рядом — слишком дорогой чайник с двумя чашками английского фаянса с голубой глазурью — она купила их следующий день после переезда в подвал. Хотя теперь это скорее кружки, потому что Сань отбил ручки и отшлифовал так, что на месте ручек остались только два шершавых кружка в гладкости глазури. Огонек лампы убавлен до минимума, и в ее слабом свете предметы на столе меняются, будто кружки — кувшинки на озере, а чайник — лебедь, величаво возвышающийся над ними. У нее слезятся глаза, в горле першит, а кожа покраснела от пребывания в подвале. Она могла бы поклясться, что лебедь движется.