Чтение онлайн

Ibid., VI13Ibid., VI13Ibid., VI 13Ibid., VI13Ibid., VI13Ibid., VI13Ibid., VI131144b 16–17. 1144b 22–25. 1144b 26–28. 1144b 30. 1144b 30–32. 1145a 1–2. 1145a 2–4.

Ibid., VI13

Ibid., VI13

Ibid., VI 13

Ibid., VI13

Ibid., VI13

Ibid., VI13

Ibid., VI13

1144b 16–17. 1144b 22–25. 1144b 26–28. 1144b 30. 1144b 30–32. 1145a 1–2. 1145a 2–4.

Мы можем приблизиться к пониманию этого, исходя из еще одного направления. «Почему практическая мудрость действительно необходима?» — спрашивает себя Аристотель. — «В конце концов, практическая мудрость относится к справедливым, нравственным и хорошим вещам, но именно это характеризует хорошего человека. Знание этих вещей никоим образом не наделяет нас способностью делать эти вещи, по крайней мере, если добродетели — это расположения (хэксэйс)» [1793] .

Познания в медицине не делают человека здоровым, а знание своего тела не делает человека спортивной звездой. «Если, однако, мы говорим, что человек должен обладать практической мудростью не ради познания нравственных истин, а просто ради того, чтобы стать хорошим, то тогда практическая мудрость абсолютно бесполезна для тех, которые являются хорошими» [1794] . Достаточно действовать так, как мы это делаем, точно так же, как в случае со здоровьем: несмотря на то, что мы хотим быть здоровыми, мы, тем не менее, не изучаем медицину. Аристотель не соглашается с такой аргументацией. Практическая мудрость в основе своей — это нечто большее, нежели интеллектуальное превосходство. Она обладает чем-то, что характеризует мудрость вообще: мудрость вообще (как и практическая мудрость) является добродетелью, но не той добродетелью, которая приводит к праведности (ибо знание — это не добродетель). Тогда в чем ее праведность? Ее праведность не заключается в порождении чего-то: «как познания в медицине не приводят к здоровью, а само здоровье порождает здоровье, так и мудрость порождает счастье» [1795] . На первый взгляд, такой ответ кажется странным. Однако при более тщательном рассмотрении Аристотель дает нам важное понимание: практическая мудрость не только воздействует на что-то в добродетелях (causa efficients*), но и на что-то в ней самой (causa formalis**). Практическая мудрость — это такой тип осмысления, который обновляется изнутри, живет и развивается внутри себя. Это именно та черта, которую практическая мудрость разделяет с интуитивной проницательностью, точно так же, как мудрость, которая не только осведомлена о том, как знание проистекает из главных принципов, но также обладает духовным проникновением в сами эти принципы. Таким образом, практическая мудрость не только претворяет действия в добродетели, но и участвует в самом действии духовной проницательности, которое божественно. Как практическая мудрость преображает добродетель в реальную добродетель, так что та обретает душу, так и сама практическая мудрость внутренне преображается в интуитивную проницательность, которая не только созерцает божественную

деятельность, но и участвует в ней. Это созерцание (тэориа) является совершенным действием (знергейя), в котором расцветает действие (праксис) [1796] .

В этом причина того, почему, согласно Никомаховой этике, наивысшее добро, наивысшая добродетель, наивысшее счастье и конечная цель человеческой жизни заключаются в созерцании, «реализации интуитивной духовной проницательности» [1797] . Прежде всего, это применимо к практической мудрости, которая не только пронизывает конкретную ситуацию и практику добродетели интуитивной проницательностью, но и участвует в этой интуитивной проницательности, которая действует в созерцании и по этой причине является добродетелью добродетелей.

Если счастье — это праксис в согласованности с добродетелью, то величайшим счастьем будет действие в согласованности с добродетелью самого лучшего в нас. Это проницательность интуитивного разума, которая либо «проницает прекрасные и божественные вещи, либо сама является божественным, либо является самым божественным элементом в нас» [1798] . Действие в нас божественного является наивысшим счастьем.

Но такая жизнь превыше того, что подобает людям как таковым. Поскольку это так не потому, что он — человек, который будет жить так, а потому, что в нем присутствует нечто божественное, и насколько оно превосходит нашу сложную природу, настолько его деятельность превосходит упражнения во всех видах добродетели. Если в сравнении с людьми интуитивная духовная проницательность есть нечто божественное, то жизнь, придерживающаяся этой интуитивной духовной проницательности, божественна в сравнении с человеческой жизнью [1799] .

Быть одним целым с Богом в созерцании, в актуализации интуитивной духовной проницательности и во внутренней жизни практической мудрости — это высшее счастье, которое актуализирует человеческую природу.

Конечно, люди согласятся с тем, что каждый человек, таким образом, действительно актуализирует свою индивидуальность, поскольку это главная и лучшая часть. Тогда было бы странным, если бы мы выбирали не свою собственную жизнь, а другую. И то, что мы говорили выше, применимо и здесь: то, что по природе своей присуще одной вещи, является для этой вещи самым лучшим и приятным. Таким образом, для людей это — жизнь в согласованности с интуитивной духовной проницательностью, поскольку это больше, чем что-либо еще, является человеческим бытием. Следовательно, такая жизнь является самой счастливой [1800] .

Четвертый аспект практической мудрости заключается в познании высшего счастья в созерцании Бога. Акт созерцания — это величайший акт, высшее счастье (эудаймониа)*'1. Оно вечно и божественно88, оно превосходит жизнь89.

Интуитивная духовная проницательность достигает наивысшей степени в созерцании, которое объединяет человеческую рациональность с божественной истиной. На фоне этой перспективы путь человека оказывается процессом роста, направленного на совершенство (талое). Этот аспект соответствует четвертому аспекту диакрисис. проницательный меняла знает вес целой монеты, и на этом фоне он видит недостатки (износ, фрагментация, отверстия). Диакрисис знает, в чем состоит конечная цель (тэлос) человека, и о том, какие практические стремления (скопос) помогают человеку достичь этой цели. Это опосредование происходит в чистоте сердца (puritas cordis), которая завершает то, что в человеческих силах, и предает его (сердце) силе божественной, которая воздействует на конечную цель созерцания.

г

Ibid., 12, 1095а 21; 1177а 13.

Ibid., X 8, 1178b 7-24.

Ibid., X 7,1177b 26–29.

Мы сделали первый шаг на пути методологической разработки дисциплины духовности: дисциплина должна быть эпистемологически помещена в когнитивную область размышления над человеческим праксисом. Научная форма знания, наиболее приемлемая для такого размышления, — это практическая мудрость (фронэсис), структурно соответствующая процессу распознавания (диакрисис). Эта практическая мудрость по своей структуре по- лярна: с одной стороны, она рассматривает конкретную ситуацию; с другой, участвует в созерцании, которое рассматривает высшее добро — конечную цель человека.

Если теперь, делая второй шаг на пути методологической разработки изучения духовности, мы станем искать научный подход, который наиболее точно истолковывает практическую мудрость, мы должны прежде всего закрепить ее полярную структуру. Это должен быть подход, который, с одной стороны, сосредоточен на конкретном опыте, а с другой, направлен на созерцание, на работу божественного в человеке.

Мы считаем, что нашли такой подход в сочетании феноменологии и диалогического мышления. Феноменология — это прежде всего метод работы, «рабочая философия» [1801] , которая сосредоточена на опыте и на внутреннем исследовании опыта. Диалогическое мышление, с другой стороны, постулирует главенство инакости (alteriteit): другое, другие, Другой из глубин собственного логоса формируют логику человека и становятся распознаваемыми в преображении этой логики [1802] . Оба подхода неотъемлемы друг от друга, что видно из их историй. Касаясь феноменологии, можно указать на концепцию интерсубъективности Гуссерля и эмфатическое понимание Эдит Штайн, опыт странности и чувства единства с другим у Шелера, феноменологию встречи у Бейтендейка, роль Mitsein («бытие-с») у Хайдеггера и коммуникативный характер реальности у ван Персена [1803] . Касаясь диалогиков, можно указать на феноменологический анализ веры у Розенцвайга, на понятие «ближнего» у Когена, на Zwichm («между») у Бубера, на Gegenwart («настоящее») у Гризебаха, на «слово» у Эбнера и Розеншток-Юссея, на «встречу» у Марселя [1804] . Сочетание феноменологии и диалогического мышления обрело парадигматическую форму в трудах Эммануэля Левинаса. Его мышление сосредоточено на том моменте, когда феноменология превращается в диалогическую мысль [1805] . Наша методология делает акцент как раз на этом поворотном моменте.

Феноменология

Феноменология возникла в результате радикальных сомнений по поводу отправных точек науки XIX столетия (рационализм, теории причинности, дедуктивное умозаключение и т. п.) Кредо феноменологии — назад к конкретности, к вещи самой по себе — такой, как она представляется. Демонстрацией этого служат труды Эдмунда Гуссерля [1806] . Кажется, будто Гуссерль каждый раз начинает все сначала, снова и снова ищет саму по себе вещь и способ, посредством которого эта «вещь» может быть вынесена на обсуждение, при том чтобы было как можно меньше предвзятости. Вероятно, мы можем представить это и в обратном порядке: снова и снова Гуссерль ищет методологические направления для того, чтобы выставить на обсуждение «саму вещь», — это крупное исследовательское предприятие, в котором постоянно соотносятся Einstellung («позиция») и die Sache selbst («сама вещь»).

Термин «феноменология» [1807] не создан Гуссерлем. Это неологизм XVIII столетия, который ученые применяли к учению о феноменах [1808] . Согласно Гуссерлю, феноменология охватывает не только феномены, но и внутреннюю логику, с которой они проявляются. Для него феноменология заключается в том, чтобы «превратить скрытый логос в открытый — в истину» [1809] . Мы представим краткое описание методологического подхода: как он принимает опыт в качестве своей отправной точки; как, исходя из этой отправной точки, он методически ищет глубинную структуру феномена («саму вещь») и как на краю этого поиска появляется интерсубъективность.

Структура опыта

Феноменология принимает за отправную точку опыт (нем. Erlebnis, «переживание»), живой опыт (франц. experience vecue), обычный мир, в котором мы живем (нем. Lebenswelt) и который характеризуется полярной структурой:

в опыте соотносятся воспринимающее сознание и воспринимаемая реальность (нем. Intentionalitat, «интенциональность»). В этой интенциональности вещи в мире и человеческое сознание определяют себя по отношению друг к другу.

Опыт. Альфа и омега феноменологического подхода — это опыт, «где расположены конечные достижимые источники опыта» [1810] . Как правило, наш опыт ограничен повседневным праксисом. Мы не обращаем на него внимание. Феноменология выводит опыт на первый план, анализирует его, рассматривает его с различных сторон, пытается уточнить его основную структуру. Цель заключается в том, чтобы сквозь опыт рассмотреть его внутреннюю структуру. Для того, чтобы иметь возможность сделать это, необходимо пробиться через его очевидную и непродуманную «поверхность». Это достигается с помощью феноменологических методов, которые приводят к «самой вещи». Мы рассмотрим этот момент в следующем разделе.