Чтение онлайн

И всё же грусть и одиночество в его бездонных синих глазах подавили ее трепет. Огромный Сумеречный Странник хотел обнять ее, как, мать его, живого плюшевого мишку, и она не собиралась ему отказывать.

Эмери погладила его хвост, так как до него было проще всего дотянуться, показывая, что всё в порядке, и всё напряжение покинуло его тело. Медленно, словно желая сделать это незаметно, он свернулся вокруг нее, защищая от стихий с трех сторон.

Инграм просунул кончик хвоста между ее задом и ступнями, пока не обвил ее им. Через пару мгновений он осмелел и стал действовать увереннее.

Самым кончиком клюва он подталкивал ее ноги, пока не заставил скрестить их. Он положил голову ей на колени и снова замер. В конце концов она опустила руки: одна легла ему на шею, а ладонь другой оказалась между его короткими козлиными рогами.

— Так нормально? — спросила она, легонько похлопав по направленной вниз складке на его лбу, чтобы пояснить свои слова.

Он полностью расслабился.

— Да. Это приятно.

— Хорошо. А теперь, черт возьми, спи, или мне еще и колыбельную тебе спеть? — попыталась она пошутить на случай, если у него остались какие-то сомнения.

Когда он довольно фыркнул, Эмери слабо улыбнулась, чувствуя, как внутри расцветает нежность.

Инграм отрубился за считанные секунды.

Как может монстр… Сумеречный Странник с черепом вместо лица быть таким милым? Она почти представляла его гигантским щенком, который требует обнимашек от хозяина, желая быть к нему как можно ближе.

После того объятия, а теперь и этого, она поняла, что он имел в виду физическое одиночество, когда говорил, что чувствует себя одним.

Она продолжала поглаживать его кончиками пальцев туда-сюда, надеясь, что это поможет отогнать любые кошмары. И с легкой улыбкой посмотрела на светлеющее небо.

По крайней мере, так намного теплее.

Инграм тихо ворчал, меряя шагами лес в одиночестве.

Плеск воды неподалеку заставил его повернуть череп в ту сторону. Желание пойти на звук не давало ему покоя. Но вместо этого его чешуя раздраженно приподнялась, и он продолжил вышагивать.

Почему она не дает мне посмотреть?

Эмери купалась, так как ручей снова стал шире и образовал заводь, в которую можно было окунуться. Он хотел остаться и защищать ее, смотреть на нее и просто находиться где-то поблизости.

Хотя во многом это было продиктовано любопытством к тому, что скрывалось под ее одеждой, ему также просто… нравилось на нее смотреть. Ее присутствие успокаивало, а находиться одному в лесу было тяжело.

Если бы она не сидела постоянно на его спине во время пути, он бы без конца разглядывал ее милое, усыпанное точечками лицо, или блестящие рыжие волосы, или светло-голубые глаза. Но она прикасалась к нему, сидя верхом, и этого часто было достаточно.

И всё же, когда он спускал ее, чтобы она могла пройтись, он ловил себя на том, что разглядывает холмики на ее груди, так плотно стянутые рубашкой, что они почти не подпрыгивали. У нее была узкая талия, и он гадал, сможет ли обхватить ее двумя руками так, чтобы пальцы сомкнулись.

Ее задница была круглой и упругой — он чувствовал это, когда она прижималась к нему. Даже ее бедра привлекали его внимание.

Всё, что было скрыто от него барьером — например, формой с длинными рукавами, — с каждым днем вызывало всё большее любопытство.

Он начинал считать нескромными даже ее ступни, всегда спрятанные в обувь, и ее локти. Нескромными, потому что она говорила, что он не может смотреть или трогать, когда ему захочется. Она сказала, что только особенные люди могут видеть ее без одежды.

Она позволила мне спать рядом с ней прошлой ночью… Его хвост метнулся в сторону, а из ноздрей вырвался фыркающий звук. Подарила мне то объятие…

И после этого у него появилось жгучее желание повторить. Обнимать ее, чувствовать ее прикосновения.

Он хотел большего. Он хотел, чтобы она снова ласкала его, пока не вызовет жидкое наслаждение, и начал задумываться, сможет ли ответить ей тем же.

Я хотел бы сделать ей приятно. Она делала приятно ему — и физически (своими объятиями, поглаживаниями и сном рядом), и… глубоко внутри.

В его сердце, переполненном чувством утраты и скорбью. В его разуме, который уже забыл, что покой возможен, пока она не подарила ему эту странную привязанность, которая его успокаивала.

Эмери была добра к нему.

Она слушала его, отвечала на его бесконечные вопросы и даже играла с ним — он не знал, что ее сарказм был формой игривой дразнилки, пока она не объяснила. Если его что-то тревожило, например воспоминания, она находила способ отвлечь его, пока он не забывал об этом.

Она ни разу не заставила его почувствовать себя ущербным из-за незнания чего-то, ни разу не дала понять, что считает его монстром, которого нужно бояться и ненавидеть. Она никогда не смотрела на него со злобой, скорее с теплотой, которой, как он теперь понимал, ему всегда не хватало от других — просто он об этом не догадывался.

Чем больше она это делала, тем сильнее он чувствовал, что попадает под какие-то чары.

И всё же между ними существовал очевидный барьер.

Мало того, что она не позволяла ему смотреть на нее и прикасаться, если только он сам не искал утешительных объятий, которые она, казалось, была рада подарить, она еще и почти ничего о себе не рассказывала.

Он не знал, о чем должен ее спрашивать, а сама она не откровенничала.

Как он уже не раз спрашивал себя: Неужели это потому, что я — Мавка?

То, что она не обращалась с ним как с чудовищем, еще не означало, что он… ей нравится. Или что она доверяет ему свои секреты.

Было бы проще, будь он человеком?

Инграм перестал ходить из стороны в сторону, поднял руку к черепу и провел когтями по вороньему клюву. Я отличаюсь от нее.

Его лицо было другим, тело было другим. В них не было ничего общего. У него даже был хвост, и он ходил на четырех лапах, а она — нет.

От его внимания не ускользнуло, что другие Мавки иногда ходили только на двух ногах.