Чтение онлайн

Агнеш пришлось бы, по-видимому, разделить общую участь, если бы в последний момент, буквально на лету, перепуганную насмерть девушку не подхватил бы некий красивый молодой человек. Сама Агнеш помнила только, как затрещали и повалились слабые подмостки. А что было дальше, она уже не знала, ибо, вскрикнув, потеряла сознание.

Безжизненная, лежала она в объятиях юноши и не очнулась ни от всеобщего крика, как шквал пронесшегося над морем голов: "Едет! Едет!" - ни от громоподобного: "Виват!" - катившегося над толпой вслед кортежу, ни от цокота копыт четырех сотен лошадей военного кавалерийского эскорта. Глаза девушки так и не открылись.

Ее спаситель, сняв с плеч свой черный ментик, постелил его на землю и попробовал уложить на него девушку. Однако суетящаяся и толкающаяся толпа чуть не растоптала бесчувственную красавицу, и молодому человеку пришлось вновь взять ее на руки И отнести до ближайшего домика, где со своими четырьмя дочерьми ютился бедняк портной.

Янош Бабо, хозяин домика, слыл за великого народного трибуна и ненавистника всякой власти. С такими настроениями он вполне подошел бы и для благородного цеха сапожников.

На счастье, портной Бабо, вместо того чтобы пойти глазеть на приезд императора, остался сидеть дома да сочинять стихи. Видывал он господ и поважнее! Хотя бы Имре Тёкёли. Даже дочерям своим он не позволил пойти посмотреть на церемонию.

И хорошо сделал. По крайней мере девицы сразу же занялись Агнеш: стали брызгать на нее водой, прикладывать мешочки с горячим овсом, пока бедняжка не открыла наконец своих дивных, выразительных глаз.

– Где я?
– слабым голосом спросила она.

– Здесь, у добрых людей, - отвечал юноша, стоявший рядом, усталый и взволнованный, в ожидании, когда девушка придет в себя.
– Не пугайтесь, ничего страшного не случилось.

– Как я попала сюда?
– смущенно и беспокойно спросила она, окидывая взглядом незнакомое помещение.

– Ваша трибуна, барышня, обрушилась. А я рядом, внизу стоял! Я вас и подхватил. Только и всего.

– О господи! Моя тетушка!
– испуганно воскликнула девушка.
– Тетушка Францка! О боже, теперь я припоминаю. Что же стало с моей бедной тетушкой?

– Не знаю, но думаю, что если не ребра, то нос-то себе она наверняка переломила! Сидели-то вы высоко, - весело отвечал спаситель Агнеш.

Девочка (она и в самом деле была еще только расцветавшим бутоном) разрыдалась, запричитала:

– О моя милая, дорогая тетушка Францка!

– Будьте довольны, барышня, - заметила одна из дочерей портного, хлопотавшая вокруг Агнеш, - что вы сами-то хоть спаслись!

Агнеш же, будто именно от своей тетушки получившая это замечание, спохватилась и чинно протянула ручку своему спасителю.

– Простите, пожалуйста, что в волнении за судьбу моей тетушки я совсем запамятовала о вас, сударь. Спасибо вам за все, что вы сделали для меня; я не забуду этого никогда, а мой папочка постарается отблагодарить вас. О, если бы вы заодно спасли и мою тетушку!

– Я видел только вас, барышня.

– Но ведь она, бедненькая, рядом со мной сидела, - наивно возразила Агнеш.

– Там много народу сидело. Но я, признаюсь, поступил, как путник, который, увидев среди миллионов трав на лугу один тюльпан, протягивает руку именно к нему.

Агнеш только теперь осмотрела своего покровителя с ног до головы и тут же покраснела до корней волос, скромно потупив глаза.

Это было несомненным признаком того, что она нашла юношу слишком красивым для такого рода слов. В устах человека старого они прозвучали бы всего лишь вежливым комплиментом. Произнесенные красивым молодым человеком, они свидетельствовали о явном намерении поухаживать. Такие вещи непозволительно говорить ей, Агнеш Нессельрот, да еще вот так сразу. И девушка строго взглянула на своего рыцаря.

– Что? Вам снова стало хуже?
– с совершенно естественным беспокойством спросил тот.

– Благодарю, наоборот, я чувствую себя теперь так хорошо, что смогу сама отправиться домой.

– Я провожу вас!

– В этом нет необходимости, - холодно отрезала Агнеш, - но тут же пожалела об этом и тотчас более мягко добавила: - Что скажут люди, сударь!

С этими словами девушка поднялась, сердечно поблагодарив хозяев за доброту, и проворно вышла из домика вместе с юношей, который положил портному на стол один золотой в награду.

– О боже! Это вы за меня?
– смутилась девушка.
– Но как же я теперь возвращу этот долг? У меня нет при себе денег.

– Ну так что ж!
– рассмеялся весельчак юноша.
– Выпишите мне вексель. Хорошо?

– Конечно! Папа заплатит вам по нему. Только сейчас папы нет дома, и я не знаю, право, что мне делать. Впрочем, постойте!
– воскликнула девушка уже на пороге и, улыбнувшись, снова вернулась в домик портного.

– Вы забыли в доме что-нибудь?
– спросил юноша, дожидавшийся возвращения девушки во дворе, чтобы проститься с нею.

– Меня зовут Агнеш Нессельрот, я дочь здешнего бургомистра. Вот на этом листке я написала свое имя. Если вам будет угодно, напишите над ним сумму, которую я вам задолжала, и пришлите листок к нам, чтобы я смогла оплатить его. Это и будет моим векселем!

– Очень хорошо, барышня. Я возьму бумагу на память. Хотя и без нее я вовеки не забуду этого получаса.

– Нет, вы должны непременно прислать мне вексель. Как, однако, ваше имя, чтобы и мне не забыть вас?
– спросила Агнеш с тенью смущения в голосе.

– Ласло Вереш Фаради.

У калитки они расстались: Агнеш повернула налево, по берегу Дуная, к своему дому, стоявшему где-то неподалеку от дворца, где жила дочь турецкого султана, а Лаци смешался с толпой собравшегося со всей Венгрии люда; здесь он надеялся скорее услышать что-нибудь про своего брата, а может быть, даже и встретиться с ним.

В воображении своем он ярчайшими красками нарисовал себе предстоящую встречу. От самого Дюлафехервара бредил он ею наяву, а в особенности во сне, каждую ночь видя Пишту при самых различных обстоятельствах. Один раз Пишта приснился ему нищим, лежащим на обочине дороги перед семинарским забором, в другой - он промчался мимо Лаци в роскошном экипаже. Лаци закричал вдогонку брату: "Пишта! Пишта!" - и проснулся.

Снился ему брат и окровавленным, израненным, умирающим на поле боя. А однажды Лаци увидел во сне самого себя гуляющим по ночному кладбищу, а .на одном огромном мраморном надгробье стояла надпись: "Здесь покоится Иштван Вереш". В другой раз брат приснился ему восседающим на кафедре дебреценской семинарии и рассказывающим студентам про Цицерона.

Словом, Лаци так много думал о своем брате днем, что во время сна ночные феи по собственному капризу показывали ему Пишту то при печальных, то при радостных обстоятельствах.