Чтение онлайн

Кривец запирался долго, но вынужден был наконец полностью признаться. Показания Ковтюха он полностью подтвердил.

Был разоблачён и бухгалтер Мысак. За такой фамилией скрывался известный оуновский преступник Полтавец, он же Мазепа. Ожесточенному врагу украинского народа фашистские хозяева поручали в годы оккупации кровавые расправы над советскими людьми. В последние годы Мысак-Полтавец не гнушался ничем, даже перепродажей краденого.

Любопытный человек этот Власенко! Все его здесь знают, все помнят. Попробуйте назвать его фамилию в стенах милиции или прокуратуры – никто не останется равнодушным. И каждый будет говорить о нём по-разному.

– Власенко? Ох, в печёнках у меня Власенко! Сколько он нам крови попортил. И ничего в нём человеческого нет – злоба одна. – сказал один ответственный работник уголовного розыска.

– Власенко, говорите? О, это чудесный парень! Умный, очень начитанный. И товарищ какой – каждому помочь готов, – уверял не менее ответственный товарищ.

– Прекрасный парень?! А вы знаете, что его шесть раз судили, он дважды сбегал? Более того, всегда был вожаком! – ошеломил меня прокурор.

И наконец совсем невероятное:

– Теперь он конченый человек – без руки, без глаза. Инвалид!

– Энергии в нём – на пятерых. Отличный волейболист, бегун. И мастер замечательный, каждый месяц премии получает.

Итак, Власенко принадлежит к тем людям, с которыми нельзя знакомиться заочно – с ним стоило встретиться.

...Я поднимаюсь по узким ступенькам многоквартирного дома и замечаю настороженные взгляды жителей. «К Власенко идут!» – разнесли по всем этажам вездесущие ребятишки.

Невысокая полная женщина смотрит на меня с хитроватым прищуром: кто, мол, ты, мужчина? Так оно и есть:

– Вы к Толику по делу или так?

Позже я понял причину этого откровенного любопытства. А пока молча пожимаю плечами и прохожу мимо.

Вот и квартира номер восемь. Нажимаю на ручку двери – открыто. Вхожу в тёмный коридор и сразу попадаю в объятия мальчика лет пяти.

– Толи-ик! – кричит он.

Потом приподнимает русую головку и вдруг нахмуривает лоб:

– А ты совсем не Толик! Тебе чего?

– Серёжа! Разве так можно? Вы простите его, – с доброй улыбкой говорит невысокая девушка, появляясь в дверях.

Ей лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Русые косы, длинные ресницы, голубые глаза. Встретишь такую на улице – и оглянешься вслед: красивая! Держится она несколько скованно, в широко раскрытых глазах застыл вопрос: кто ты, непрошеный гость, что принёс в нашу семью?

А вот, наконец, и сам Анатолий. Входит, громко хлопая дверью, долго шаркает подошвами, вытирая ноги. Не замечая гостя, ласково гладит жену по голове.

– Пол мыла, маленькая? И не тяжело тебе?

Она мягко снимает его руку, кивает на меня. Знакомимся.

– Сын? – спрашиваю я, указывая на мальчишку, который прижался к ладони Анатолия.

– Нет, соседский.

– Курите! – протягиваю я сигареты.

Обмениваемся малозначительными вопросами.

– Как жизнь?

– Ничего, спасибо.

– А поначалу, наверное, тяжеловато было?

– Да уж не без того.

Разговор не клеится. Он выжидательно смотрит на меня, я – на него. Жена приносит чай в стаканах. Мы молча пьём, похрустывая печеньем.

Наконец Анатолий отодвигает стакан.

– Ладно, давай без церемоний. Писать обо мне хочешь?

– Хочу.

– «Бывший вор стал человеком»... Да? – он улыбнулся, постучал пальцами по столу. – Но ведь я тебе ничего особенного не расскажу. Первая кража, тюрьма, потом опять кража, опять колония... И так – восемь лет. Ну, ещё два побега.

– А теперь?

– Теперь? А вот смотри.

Он стал выкладывать на стол грамоты. Одна, вторая, третья – шесть расписанных золотом, скреплённых печатями удостоверений о его теперешней жизни. Анатолий разложил их на столе, осторожно разгладил.

Мы снова помолчали. Слышно было, как в соседней комнате, поскрипывая половицами, мягко ступала Нина, его жена.

– Волнуется, – кивнул на дверь Анатолий, – думает, опять кто-то из бывших моих...

Он не договорил, видимо, не нашёл нужного слова.

– Был здесь один. Тоже на свободе, но ветер ещё в голове шугает. Не найдёт дороги своей.

– Вот таким и нужно знать о тебе. Кем был и кем стал.

– Это как обмен опытом? Что ж, может, так и надо.

Он наклонил голову, прищурился, будто заглядывал куда-то, всматривался в свою жизнь. В прошлую жизнь...

– Для начала я хочу рассказать тебе об одной книжечке, которая недавно попалась мне на глаза. Слышал, может, о таком учёном – Чезаре Ломброзо? Вообще, учёный, а разобраться, то этот Чезаре – болтун. Подумай сам, придумал теорию, по которой в каждом преступнике уже с детства заложено что-то плохое.

– Теория потенциальной преступности? Роль негативного начала?

– Вот-вот – «начала»! А какое начало было заложено во мне? Оно было хорошее. Отец – рабочий, коммунист с 1918 года, мать тоже не из барского рода, работала, дай бог всякому. Кроме меня, ещё братик рос младшенький. До войны жили мы в достатке. В 1941 собрался я идти в школу. Поверишь, до сих пор помню, как портфель кожей пахнул. И тетради уже приготовил, и карандаши. И вот на тебе – война! Началось в моей жизни то, о чём я раньше только слышал от отца и разве что в кино смотрел. Но то было в кино, а здесь – на моих глазах. И бомбы, и мост разрушенный, и дороги, запруженные беженцами, – всё это я помню, хотя было мне тогда восемь-девять лет. А забуду, посмотрю вот на это...

Он кивнул на пустой рукав, поправил повязку на глазу.

– Под бомбёжку попал. Под Харьковом. Бабка потом говорила – живучий.

Анатолий помешал ложечкой чай, медленно отпил глоток.

– И вот с той самой минуты, когда, очнувшись, увидел над головой белые стены госпиталя, я помню каждый год, каждый месяц своей жизни. Говорили – впечатлительным стал. А по моему мнению, подрос, возмужал, с детством распрощался. А вот началась ли после детства юность, не знаю. Потому что голод и блуждание по городам – разве это юность?

В сорок пятом году наши с бабкой странствия закончились. И оказалось, что нам повезло больше, чем другим, – мать осталась жива и нашла нас. Только вот отец погиб.

Поселились мы во Львове, я пошёл в школу.

Однажды мать приходит домой вместе с высоким военным с погонами подполковника.

– Дети, это Николай Иванович. Зовите его... папой.

Братик мой промолчал, засопел только, а я подошёл к военному и серьёзно сказал:

– Власенко!

– Коробов! – также серьёзно ответил военный, и я заметил, что он едва сдерживает улыбку.