Чтение онлайн

Сразу пришла мне в голову мысль, от которой меня аж в пот бросило. Протиснулся я к выходу, распахнул дверь, выпрыгнул на тротуар. Смотрю, из второго вагона выскакивает парень, с которым я на пару работал. Я воровал, передавал ему и был спокоен, что уже не засыплюсь во время обыска. И в этот раз подбежал он ко мне, руку протягивает: давай, мол, бумажник.

– Вон! – говорю. – Отстань по-хорошему!

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и быстренько в сторону. А я и в самом деле был как сумасшедший, только возле дома Паршина вспомнил, что он теперь на заводе.

Весь день просидел в сквере напротив, ждал. Наконец смотрю – идёт. Заметил меня, протянул руку:

– Здравствуй, Анатолий! Заходи.

– Не пойду я к вам. Давайте здесь.

– Как здесь, так и здесь. Выкладывай.

– Берите меня на работу и не смотрите, что я без руки. Буду стараться, научусь. Потому что, если нет, плохо со мной будет. Украду опять что-нибудь.

– Я тебе «украду»! А знаешь, какая у меня бригада?

– Какая?

– Переходный флаг третий год держит. Понял?

– Значит, нельзя?

– Сам я тебе ничего не скажу. А к ребятам моим зайди, уверен, что помогут. Я тебе пропуск закажу. Хорошо?

– Хорошо! Хороший вы, дядя!

Пришёл я домой. Вроде бы и тепло, а трясёт меня, как в лихорадке. Всю ночь заснуть не мог, думал, как на завод пойду, как с ребятами Паршина разговаривать буду.

Утром проснулся, начистил ботинки, надел новый костюм, даже галстук повязал. Вышел на площадку – и дух мне перехватило. Поднимаются ко мне двое из уголовного розыска.

– Привет, Власенко! Куда так принарядился?

Я оглянулся назад – никого. Тогда быстро на балкон, а там по водосточной трубе вниз. Но не убежал, догнали...

Анатолий встал и прошёлся по комнате.

– Теперь ты понимаешь, почему в колонии я стал таким бунтарём-одиночкой. И долго бы ещё оставался таким, если бы не один человек. Иван Евтихович Климов. Из тех коммунистов, которых партия послала, чтобы из нас людей делать.

Встретился я с Климовым примерно через месяц после того, как прибыл в колонию, он как раз в отпуске был. Ещё не зашёл он к нам в корпус, а уже и дневальные, и старосты забегали, сбились с ног. Подметают везде, кровати поправляют, ребята себя по щекам поглаживают – бритые ли.

А я, конечно, лежу, ноги на перила кровати закинул, спичкой в зубах ковыряю – какое, мол, мне дело до разных там начальников.

Вошёл Климов, все выстроились. Дневальный идёт с рапортом:

– Гражданин полковник! Группа в количестве двадцати девяти человек выстроена. Заключённый Власенко болен...

Ага, подумал, боишься, что тебе твой начальник нагоняй даст, больным меня сделал. И громко, чтобы все услышали:

– Чего болтаешь? Это я больной?

Сразу воцарилась тишина, слышно было даже, как стекло от ветра дребезжит. Дневной аж рот открыл от удивления.

Подходит ко мне Климов, остановился в двух шагах, смотрит пристально в глаза. И вдруг быстро заглядывает под кровать:

– Ай-ай, так на чём же он лежит?

Я подскочил, как обожжённый, тоже под кровать заглядываю. Ничего вроде бы нет.

А Климов улыбается:

– Ну вот, исцеление больного. Прямо, как в библии.

Какой тут хохот поднялся! Глядя на ребят, и я улыбнулся – заставил-таки меня встать с постели этот полковник. И что интересно – прищурился, посмотрел на меня и пошёл дальше. А я ведь ждал, что он начнёт стыдить или упрекать меня: вот, думал, и поговорим тогда!

Очень я разозлился тогда: как, мол, так – со всеми поговорил, а со мной нет! Привык я, чтобы все меня убеждали да уговаривали, вот и зацепил он меня за живое. Ну, ничего, думаю, ещё услышите вы о Власенко!

На следующий день не пошёл на работу. Лежу на кровати, жду, когда к начальству позовут. Проходит час, второй, третий, уже смена скоро закончится, а за мной никого не присылают. Так и пролежал я до вечера злой и голодный.

Утром опять пришёл Климов, собрал ребят.

– Ребята, с планом у нас зарез! Я мог бы попросить у начальника ещё человек десять из другого отряда, но неужели вы сами не справитесь? Да не может такого быть, чтобы двадцать девять этаких ребят и не справились!

Загудели тут все: справимся, мол, чего там! А я стою, как дурак, в стороне, желваками играю. Двадцать девять, значит. А Власенко не считают?

Дождался я, пока Климов закончил, догнал в дверях.

– Можно поговорить?

– Даже надо.

– Почему вы со мной не разговариваете?

– А почему я должен с тобой разговаривать?

– То есть как «почему»? Я же нарушаю?

– Вот поэтому и не разговариваю.

– А как же я буду исправляться?

– Будешь, парень, будешь! И ещё как! Можешь мне поверить!

Вот так и поговорили мы с ним – вроде бы ничего серьёзного, вроде бы в шутку Но почувствовал я в этом человеке какую-то силу, за которой нельзя не тянуться. А сила Климова была в поддержке всего коллектива, всех наших ребят.

В тот же вечер после разговора с Климовым ко мне подошёл один из заключённых. Это был невысокий, худенький человечек в пенсне, лет под сорок. Раньше я не был знаком с ним, знал только, что его прозвали профессором и что сидел он за свою доверчивость, которой воспользовались какие-то комбинаторы. «Профессор» подошёл ко мне:

– Молодой человек, вы мне не нравитесь!

– Чем это?

– А очень просто – вы ведете себя архи-неразумно! Вы не ходите на работу – это полбеды. Но то, что вы противопоставляете себя коллективу – это уже настоящая беда. Так что не советую!

– Это ты? Знаешь, что я могу тебе сделать?

– Аж ничегошеньки!

– Разве ты сильнее меня?

– Конечно! Я же председатель совета коллектива, а ты его рядовой член. Значит, ты должен мне подчиняться. Это же логика! Разве не ясно?

Я оглянулся, увидел вокруг нас ребят. И тогда мне всё стало ясно.

На следующий день пошёл на работу. Поручили мне дело не очень-то сложное – делать заготовки для кухонных столов. Но то ли мастер не учёл, что я однорукий, то ли просто к работе не привык, только к концу дня и половины нормы не выполнил. На второй день то же самое. Рука болит, во рту пересыхает. Чувствую, что не могу. Не выдержу. Убегу к чёрту. Тут-то и подошёл Климов. Отозвал мастера в сторону и, кивая на меня, сказал что-то сердито. Тот покраснел, подходит ко мне: