Чтение онлайн

— Что они везут?

Приглядывавшая за дедом Ахерон говорит:

— Поручение или послание, вижу некий белый свиток в руках самой разодетой.

«Понятно, значит, дальше действовать враг попытается от своего первого лагеря», — Добрыня поворачивается назад, глядит туда, где повсюду трупы, где люди, ещё пока живые, постанывая, просят милости. Раньше он их тут же бы отправил в тыл, на очередной бесполезный допрос или на обменный фонд, но сейчас в этом нет никакого смысла. Ведь каждую их жизнь он мог использовать с куда большей для себя пользой. «Боже, о чём я думаю?» — встрепенувшись, Батя вновь всматривается в море, в одинокий парусник, говорит:

— Они попытаются надавить на поверженное племя. Физически или через посланников. Нужно этого не допустить.

— И как? — спрашивает появившаяся за спиной Гончья.

— А ты у подруги своей спроси, — намекая на Рабнир, — говорит дед. — Сейчас ты отправляешься под горы, неси послание от кошек, а мы с Рабнир недопустим самого главного.

— Чего? — спросила без промедления Гончья.

— Появления врага в кругу друзей. — Без колебаний ответил Добрыня.

1995 год.

— Добрыня! Сука ты беcсовестная, какого хуя! — верещал пузатый подполковник, в каске, наползающей на лоб, в бронежилете, что смотрелся на нём, как детский фартук на свинье.

В грязи по колено, с разкуроченным от осколков лицом, лейтенант Добрыня, безвозвратно потерявший половину роты, глядел на офицера, которого у передка видел впервые. «Кто ты вообще такой?» Ни погонов, ни шевронов, человек перед ним явно опасался снайперов, при этом, являясь для них в прямом и переносном смысле жирной мишенью.

— Чё глаза выпучил, ублюдок? Я спросил, кто дал приказ?! — раскидывая слюни во все стороны, верещал старший офицер.

В голове Добрыни ещё шумело от последнего прилёта, подташнивало. Будучи контуженым, он переспрашивает:

— Кто, что… какой приказ?

— О пленниках, сукин ты сын, кто тебе позволил казнить…? — вытащил ПМ из кобуры старший офицер.

— Негры из наёмников, а у меня пол роты 200-ми… — мизинцем пытаясь прочистить ухо, игнорируя оружие, выковыривая серу, грязь и кровь, кричит, не слыша себя, Добрыня.

— Да мне насрать! — восприняв это как наезд и оскорбление, орёт в ответ пузатый подполковник. — Они должны были перейти в наши руки вместе с ич…

— А… чего?! — кричит Добрыня. — Там снайпер и пулемётный расчёт. Они сначала моих положили в спину. Потом огребли, а затем, когда патроны кончились, резко сдаться решили. Я выходил на связь, пытался узнать, что делать… — соврал Добрыня, — тогда-то и проблемы с рацией начались, не слышно было, товарищ… кто вы там? — говорит разведчик.

— Сукин сын, ты у меня под трибунал пойдёшь, кровью харкать будешь, да я тебя! — офицер наводит пистолет на Добрыню, раздаётся выстрел. Выстрел, которого никогда не было.

Сейчас.

Сон дурной, полный предрассудков, приукрашиваний, родившихся в ходе долгих, личностных обид. Он напомнил Добрыне обо всём, включая то, что следовало забыть давным-давно.

«Не лезь, я всё… Брат, он меня убил. Я медик, я знаю, это конец…» — голос лучшего друга, его последние слова, лишь они остались неизменными в воспоминаниях старика. Тогда, в том бою, он потерял подчинённого, брата, не по крови, а по духу.

Проснувшись среди ночи в холодном поту, с сердцебиением, словно после броска на десять в полной выкладке, дед, предпочитавший ночевать на природе, просто лежал и смотрел в звёздное, лунное небо. Глаза его полнились яростью, ужасом пережитого, страхом смерти, исходившим от простого, элементарного сна. Смерть всегда ходила с ним рядом, бродила вокруг, присматривалась, и вот, протянула к нему руку, предложила силу, позволяющую крепнуть самому, отнимая жизни у других. С каждой новой победой, убитым на охоте животным, отлично знавший и понимавший своё тело старик ощущал сдвиги, изменения, а с ними ощущал, как возвращается к нему память. Глядя в звездное небо, Добрыня вспомнил, как много лет назад проснулся в момент, когда его часовому резали глотку. Идиот уснул на посту, тогда-то ещё молодой разведчик впервые взглянул смерти в глаза. Его первый бой оказался не стрелковым, а рукопашным. Добрыня помнил, как проигрывал схватку с бородатым горцем. Он помнил его тяжелые удары, как лезвие мерцало у него перед глазами. Он запомнил тот бой на всю жизнь, ведь его спасли не навыки, а удача, брат по оружию и очередь мелких свинцовых ублюдков, прошивших голову и шею черного бармалея. Не русский, ни чечен, просто наёмник, искатель денег и личностных благ, таким стал его первый враг. Противник, что после очереди в голову, ещё был жив, тяжело дышал, хрипел истекая кровью. То был отряд неизвестных, зашедших на их позиции с чьей-то подачки, подкупа, предательства. В ту ночь они все должны были полечь, и лишь чудо, самоотверженность и самопожертвование рядовых в карауле позволили парням увидеть новый день. Время прошло, сменилось столетие, а за ним и тысячелетие. Многие забыли о подвигах неизвестных солдат, забыли, что было, как убивали и умирали другие. Простым людям, стоящим в очередях магазинов и отдыхающим в кафе, вообще не было дела до старика, ветерана. Они не знали всего этого, их умы и головы заполняли совершенно другие мысли о собственном быте. В то время, как вернувшиеся с войны, ещё живые солдаты, завидовали и ненавидели, осуждали и разочаровались в обществе, обстановке, творящейся вокруг. Там, каждый день рискуя собой, они были кем-то, что-то из себя значили, но дома, в миру многие так и не смогли найти прежнее, довоенное я. «Никто не забыт, ничто не забыто» — раз за разом, просыпаясь, глядя в чужое небо, повторял вслух Добрыня. Будучи молодым контрактником, он уходил на свою первую войну, выжил, вернулся героем и в звании. Но при этом он вернулся другим. Молодой контрактник погиб, исполняя долг, заместо него в расположение пришёл ветеран и убийца, что из прошлого сохранил лишь имя, Добрыня.

Прошло двое суток с момента, когда кошки майора пленили двадцать зубастых из иноземного племени. Рогатые девочки вблизи оказались не такими уж и страшными. Единственные, кто отталкивали внешне, так это свинодевки со своими приподнятыми, широкими носиками и большими, выступающими из нижней челюсти клыками. Выглядели они, мягко говоря, не очень. От начальства своего, Олай Дав-Вай и её сестёр, дед получил приказ избавиться от пленниц, казнить. Приказ пришёлся не по вкусу старику. Пленницам можно найти огромное количество задач, где их жизнь принесла бы больше пользы, чем смерть. Добрыня хотел всё сделать по-своему, да только в последнее время он и так слишком сильно давил на местного вождя. Почти все его действия шли вразрез с мыслями и идеями Олай. Хоть результат — на лицо, Добрыня опасался скрытых действий, держащейся за власть старухи. Потому в этот раз противиться не стал, начал обдумывать, сколько уровней получит за убийства. Как вдруг, как всегда, в самый неподходящий момент, внезапно появился он… «Алексей Хуетворец». — Добрыне местами нравился этот добрый, незамысловатый парень. Он был в восторге от его простоты и того, что к своим годам мальчишка не спился, не сторчался или не превратился в компьютерного задрота. Алексей в том виде, в котором он сейчас существовал, устраивал старика. Хотя в мальчишке из дня в день появлялось всё больше пунктов, которые начинали раздражать.

— Агтулх становится слишком опасен. — Обращаясь к старику, говорит одна из верных ему возрастных женщин Кетти. Она была одной из немногих, кто влюбилась в Добрыню не за то, что у него член, а за силу, опыт, коварство и жестокость. Она боготворила старика; тот, в свою очередь, использовал её в качестве мелкого офицера на побегушках. — Загоним Агтулха в ловушку, развеем легенду, заставим его работать каждый день и восхвалять вас. — Говорит уродливая, страшная как ночной кошмар, женщина-воительница. «Будь парень во власти её семьи, то, наверняка, покончил бы с собой. Эта стерва слишком глупа и опасна для всех», — думает про себя Добрыня.

— Агтулх есть ничто иное как колонна, несущая стену, на которой мы строим будущее, — говорит дед. — Сейчас он умело и легко обрастает уважением и вниманием, старательно концентрируя внимание масс на себе, укрепляя положение Кетти в обществе. Навредить ему — всё равно что выстрелить себе в ногу. Пусть живёт, ясно?

— Колонн должно быть много, а не одна. Иначе есть риск… — продолжила гнуть свою линию женщина. Лицо и тело её исписывали множество шрамов, включая несколько больших и длинных в области спины. Её не раз предавали; к тому же однажды, из ревности к матери, старшая сестра попыталась её убить. Зная истории жизни своих верных кошек и понимая нравы и интересы подопечных, Добрыня старательно использовал их в личных интересах и делах. Он заботился о своих солдатах, старательно выстраивал дисциплину, потому любое оспаривание его приказов строго наказывалось.

— Лёху не трогать, — рыкнул недовольно дед, и подчинённая тут же склонила голову. — Он полезен, по крайней мере, до тех пор, пока не станет «Пятой колонной». Так, а теперь пленницы… Их действительно приказали зарезать?

— Да, — склонила голову кошка, — их тела хотят использовать для устрашения захватчиков.

— Что за расточительство. — недовольно бормочет дед. — Как по мне, это перебор, глупая растрата ценных пленников. Но если Олай приказала, то ладно. Даже из их смерти я смогу извлечь очень много пользы.

— Не смейте казнить пленных! — Спотыкаясь о корни и едва не разбив лицо пару раз, я бежал изо всех сил. Олай, грёбаная старая ведьма, что, совсем тронулась?! Убить всех пленниц? Идиотка, она не только не напугает, но и наоборот, замотивирует нашего врага. Видя в наших Кетти силы тьмы, враг, рискуя попасть в окружение, будет драться с остервенением и яростью загнанного в угол зверя. Мы не можем это допустить, не должны превращаться в демонов, убийц пленников. Именно поэтому, едва услышав о приказе Олай от одной из своих «поклонниц», я тут же поднял всех приближенных к себе на ноги. Подрядились и некоторые волейболистки, с ними несколько кошек. Мой маленький бунт, требование, а с ними и угрозы в адрес старейшины сработали. Старуха выслушала меня, не без злобы накричала, назвав «капризным мальчишкой», а после всё же дала заднюю. После чего мне с отрядом кошек-воительниц таки позволили отправиться к Добрыни. Наконец-то, за долгое время я покидал селение, делал это с целой армией, которую старуха подрядила для моей защиты.