Чтение онлайн

Затем это исчезает, сменяясь сломленным мужем, скорбящим вдовцом, трагическим шерифом, который требует сочувствия.

Я выхожу из участка и сажусь в машину, чтобы всё переварить.

Атмосфера меняется, сочувствие стягивается вокруг Винсента, как защитная мембрана. К полудню завтрашнего дня история уже будет закреплена: жена отстранённого шерифа, убита серийным убийцей, терроризирующим их город, пока департамент был слишком занят расследованием «безосновательных» обвинений, чтобы защитить её. Люди смягчат своё мнение о нём.

Посмотрите, как он горюет по жене! Он не может быть таким уж плохим. Может, закон должен быть к нему мягче, даже если его и обвиняют во всяких ужасных вещах.

Винсент станет трагическим героем. Начнутся бдения. Пожертвования польются рекой. Возмущение против него испарится в жаре общественного сочувствия.

Он убил свою жену и превратил её смерть в броню.

И я не могу это доказать. Пока нет. Не с тем, что у меня есть. Несоответствия в постановке убедительны для эксперта, но для присяжных это косвенные улики. Отсутствие анатомической точности в разрезах указывает на неспециалиста, но «указывает» не значит «доказывает».

Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он оступился. Мне нужно, чтобы он сказал что-то, сделал что-то, выдалчто-то, что нельзя будет списать на горе, совпадение или правдоподобное отрицание, которое он всю карьеру доводил до совершенства.

Мне нужно позвонить Сере. И мне нужно её увидеть, но сначала я заезжаю в «Burger King» и заказываю достаточно на троих, поскольку Дьяволы не едят.

Когда я звоню ей с одноразового телефона, она отвечает на втором гудке.

— Эвелин Хэрроу мертва. Убита. Всё поставлено так, чтобы выглядело как дело Алого Палача.

— В смысле, блядь, Эдди?! — шипит она. — Поставлено как?

— Отпечаток ладони был слишком большим. Разрезы неправильные. Лак верный, но нанесение неправильное. Неправильный профиль жертвы. Это был кто-то с доступом к материалам дела и очень веской причиной желать смерти своей жене до того, как она успеет рассказать адвокату по разводам то, что знает.

Молчание, но я практически слышу, как крутятся шестерёнки, как выстраиваются связи, как архитектура её плана мести перестраивается вокруг этой новой переменной.

Я сворачиваю на свою улицу. Мой дом, трёхэтажка без лифта, стоит в конце Бёрч-стрит, из тех мест, которые привлекают одиноких специалистов и разведённых мужчин, которым никогда не было дела до эстетики. В этот час парковка забита. Я въезжаю на своё обычное место, глушу двигатель и какое-то мгновение сижу. У кого-то в здании басы грохочут слишком громко для такого времени ночи.

— Он носит её как щит, — наконец говорит она.

— Или как корону. Департамент уже смыкает вокруг него ряды. У меня странное чувство, что город сделает то же самое. К завтрашнему дню он может стать неприкасаемым.

— Он всегда был неприкасаемым, — её голос твердеет. — В этом и весь его смысл. Это то, что он делает. Он превращает себя в то, что нельзя ставить под сомнение, нельзя обвинять, нельзя трогать.

— Знаю. Нам просто нужны доказательства, которые укажут в его сторону. У него есть мотив, средства, возможность и жена, которая подала на развод и знала вещи, которые такой человек, как Винсент, не мог позволить произнести под присягой.

— Возвращайся домой, — говорит она.

— Я вернусь, но мне нужно заехать…

На краю моего зрения движется тень.

Не та живая, разумная тьма, которая дышит, смотрит и знает моё имя, а другая. Человеческая. Та, что означает, что кто-то стоит в узком переулке между моим домом и соседней прачечной, частично скрытый мусорным контейнером, и только что перенёс вес с ноги на ногу.

Я тянусь к табельному оружию.

Звук достигает меня раньше боли: приглушённый треск, глухой, но отчётливый, тот самый плоский лай пули, проходящей через глушитель. Окно со стороны водителя взрывается внутрь. Стекло осыпает моё лицо, шею, руки. Что-то пробивает левое плечо с такой силой, что швыряет меня боком на центральную консоль, удар настолько внезапный и полный, что на одно сюрреалистичное мгновение мне кажется, будто меня сбила машина.

Мой разум отключается, но я всё равно осознаю всё: запах меди, то, как разбитое стекло ловит свет уличного фонаря, влажный жар, растекающийся по руке и груди, одноразовый телефон, выскальзывающий из ладони, и голос Серы, зовущий меня по имени.

Второй выстрел попадает в подголовник там, где полсекунды назад был мой череп. Я уже падаю вбок, не по своей воле, а под действием гравитации и внезапной неспособности держаться прямо. Я нахожу дверную ручку и тяну. Дверь распахивается, и я вываливаюсь на асфальт, жёстко приземляясь на бок, удар выбивает воздух из лёгких хриплым звуком со вкусом крови.

Парковка очень яркая. Асфальт холодный и мокрый под моей щекой и пахнет моторным маслом и дождём.

Я снова пытаюсь дотянуться до пистолета, но рука не отвечает. Плечо — раскалённая добела пустота там, где должны быть ощущения, от неё во все стороны расходится неправильность. Вместо этого я тянусь через тело правой рукой, пальцы скребут по кобуре, но мелкая моторика распадается, адреналин заливает систему, делая всё неуклюжим, громким и слишком быстрым.

Шаги. Неспешные. Звук человека, у которого есть всё время мира, идущего через парковку к мужчине, истекающему кровью на земле.

Пара ботинок останавливается в паре метров от моей головы.

Я поднимаю взгляд. Уличный фонарь обводит его сзади ореолом, превращая лицо в тень, но мне не нужно видеть его лицо. Я знаю этот силуэт. Знаю эту осанку. Это стойка человека, который большую часть жизни носил значок и пистолет и ни разу не усомнился в своём праве пользоваться и тем и другим.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди, — голос Винсента. — Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Я пытаюсь заговорить. Получается только влажный булькающий звук.

Он направляет пушку мне в грудь, на дуле закреплён глушитель. Он стреляет в третий раз.

Боль вспыхивает и окрашивает ночное небо в белый.

Ботинки разворачиваются и уходят. Где-то позади меня заводится двигатель и выезжает с парковки. Звук удаляется вниз по Бёрч-стрит.

— Эдди! — кричит Сера из моего телефона, оставшегося в машине. — ЭДДИ!

Отстранённо я думаю, улавливает ли мой телефон звук моего дыхания, когда оно замедляется, и замедляется, и…