Чтение онлайн

Со вторым пальцем происходит то же самое, но я не тороплюсь. Перекатываю кость между пальцами, прежде чем раздавить её, чувствуя, как крошечные грани трутся друг о друга, как хрящи лопаются, словно волдыри.

Теперь он стонет, низко, протяжно, и этот звук нарастает в его груди.

— Это два.

Я сгибаю третий палец, выворачивая сустав за предел, пока связка не рвётся с мокрым щелчком, и палец не оказывается загнут назад под углом, которого Бог точно не задумывал. Крик, вырывающийся из него, мокрый, рваный, звук, который ждал в его горле с того самого мгновения, как он впервые понял, что уже мертвец.

— Три. Вот этот как раз помогает держать равновесие.

Теперь он тяжело дышит, грудь ходит ходуном, слёзы прорезают дорожки в грязи на его лице.

Я берусь за четвёртый и его тоже ломаю.

Выкрикивая какую-то бессмыслицу, он пытается лягнуть, но я ловлю его за лодыжку и выкручиваю. Сустав щёлкает, не ломается, просто вспоминает своё место. Он замирает, дрожа.

Следующий — большой палец. Hallux29, тот, на который приходится больше всего веса. Я хватаю его у основания и тяну.

Сустав расходится с глухим стуком. Он воет, выгибая спину. Я держу палец, теперь свободно болтающийся в суставной впадине, и выкручиваю.

Кость даже закручивается спиралью, и это заставляет меня рассмеяться.

— Это пять, — перехожу ко своду стопы.

Вот это хорошая часть, тонкая часть. Я упираюсь основанием ладони в мягкую нижнюю сторону, где кожа бледная и уязвимая, и давлю.

Кости сдаются одна за другой. Каскад хлопков и хруста, будто под кожей взрывается связка петард. Свод обрушивается, расплющивается, ступня превращается в бесформенный мешок костяных осколков и разорванных связок. Его крики взбираются по стенам, отскакивают от потолка и возвращаются к нам удвоенными.

Я поднимаю его ступню, чтобы Сера увидела. Это руины, вещь, которая больше никогда не выдержит вес.

Отпускаю ступню, и она падает на пол, как дохлая рыба.

Потом я делаю то же самое с другой его ступнёй.

— Это ноги, которые шли за ней, — говорю я, когда его мучительный гимн заканчивается. — Ноги, которые сбили её. Ноги, которые ушли прочь, пока она истекала кровью.

Глаза Серы — тёмные омуты, но в них есть свет. Холодный, удовлетворённый блеск.

— А теперь, — говорю я, вставая и отряхивая руки, — поговорим о коленях.

ЭДДИ

После того как Джеймс закончил с Винсентом, мы делаем перерыв и снова собираемся на следующий вечер. Сера даёт ему чёрствый хлеб, покрытый спермой Джеймса, и воду, и уж точно не по доброте душевной.

Речь о пытке, об окончательном разрушении Винсента, о катарсисе, об исцелении Серы единственным способом, который ей знаком.

Винсент лежит на полу, свернувшись вокруг своих искалеченных ступней и коленей, его дыхание вырывается влажными, прерывистыми всхлипами. Он плачет. Снова. Слёзы означают, что стены рушатся, и это меня устраивает, раз уж теперь моя очередь заняться им.

Я приседаю рядом с ним, достаточно близко, чтобы он видел моё лицо, спокойствие на нём, терпение. Я ждал этого. Не просто момента, а положения силы над моим бывшим боссом и мужчиной, который дважды пытался меня убить.

— Ты не слишком хорошо справился с задачей убить меня, — говорю я ровным голосом. — Так же, как не слишком хорошо справился с тем, чтобы быть мужчиной.

Он поднимает взгляд. Глаза у него дикие, мечутся, ищут выход, которого не существует. Они останавливаются на моей груди и плече, туда, куда попали пули.

Он хнычет, издавая тихий, животный звук.

— Я вернулся ради этого, — продолжаю, бросая взгляд на Серу позади меня, на её трон. — Отчасти. В этом и суть попытки убить мужчину, который влюблён в женщину, заключившую сделку с Дьяволом. Нужно быть уверенным, что он правда мёртв.

Я лезу в карман и достаю пару перчаток, которыми пользуюсь на местах преступлений. Надеваю их медленно, нарочито, позволяя латексу щёлкнуть по запястьям. От этого звука Винсент вздрагивает.

Не то чтобы я не хотел к нему прикасаться, но…

Ладно, дело в том, что я действительно не хочу к нему прикасаться. От него несёт мочой и дерьмом, и я не хочу, чтобы именно его гниль испачкала меня.

— Теперь, — говорю я, — мы с тобой поговорим. Ты расскажешь мне всё. О каждой женщине, которую изнасиловал. О каждом преступлении, которое совершил. О каждой лжи, которой прикрывал свои следы. А если нет… — я указываю на его тело. — Что ж, мы только разогреваемся.

Он мотает головой в отчаянном, дёрганом движении.

— Я не… я не могу…

— Можешь, — наклоняюсь ближе. — И расскажешь. Я не прошу, Винсент. Я приказываю. Ты пытался меня убить. Ты изнасиловал женщину, которую я люблю. Думаешь, пара сломанных костей заставит меня остановиться?

Я растягиваю молчание, позволяю ему ощутить его тяжесть.

— Начнём с Эвелин, — говорю я. — Расскажи мне, как ты убил свою жену. Подробно.

Я жду.

Его молчание заполняет промежутки между рваными вдохами.

— Эвелин, — повторяю я, потянувшись к его жалкому подобию ступни, чтобы выкрутить её. — Расскажи мне прямо сейчас.

Он шипит сквозь стиснутые зубы и пытается отстраниться. Когда тени продолжают удерживать его, Винсент качает головой, едва заметно, обречённо.

— Она собиралась уйти от меня.

— Развод. Да, я знаю. Почему это тебя напугало?

— Потому что она знала кое-что, — его голос хриплый, едва слышный. — То, что разрушило бы меня.

— Что именно?

Он качает головой.

— Ты знаешь что. Ты копал.

— Копал. Но я хочу услышать это от тебя. Каждая женщина. Каждое преступление. Начни с Эвелин.

— Она не оставила мне выбора, — сглатывает он, в горле щёлкает.

— Она подала на развод. Это выбор. Убийство — это наказание.

— Она знала о судье Каллахане и моих делах с ним. Знала, что у меня были интрижки, и слышала другие обвинения от других женщин. У неё были записи. Даты. Имена, — его голос срывается. — Я не мог позволить ей заговорить после того, как она ушла бы от меня.

— Значит, ты подстроил её убийство и сделал так, чтобы оно выглядело как работа Алого Палача.