Чтение онлайн

Потом делает ещё три шага и оказывается у моего ряда, подняв фонарь. Луч скользит по полкам и замирает на шкафчике, который я оставил открытым, — теперь он весь покрыт испариной.

— Фу, — он трёт его рукавом и принюхивается. — Пахнет как… дождь.

Айе, потому что тепловой пакет сделал своё дело и потом вёл себя тихо, как хорошая девочка.

Прямо надо мной одна жирная капля воды отрывается от вентиляционного короба и с невежливым плюхом падает на бетон. Луч Ритчи дёргается влево — как раз туда, где я.

Я втягиваюсь, поджимаю член и яйца и изо всех сил пытаюсь стать как можно уже, как можно незаметнее, слиться со стеной.

Молитва сказала — никакого убийства. Чтобы это выдержать, мне, пожалуй, понадобится чудо.

Я нащупываю в кармане маленькую шестигранную гайку, которую взял из фургона, и низким, коротким броском посылаю её в сторону. Она подпрыгивает и с цокотом укатывается двумя проходами дальше.

— Эй! — вздрагивает Ритчи.

Он разворачивает фонарь на звук, задержав дыхание, будто это поможет ему лучше видеть. Делает туда два больших, важных шага, потом останавливается и смеётся над самим собой.

— Чувак, ночью это место жуткое до усрачки.

Рация трещит.

Он подпрыгивает, ругается, потом отвечает:

— Да, уже беру. Расслабься. И эй, если увидишь там наверху Майка…? Скажи ему, пусть уже посадит защиту Chiefs на скамейку. Сегодня они отстой.

Когда он поворачивается ко мне спиной, я уже на ногах и ухожу в другую сторону — смазанное пятно, которому подвалов на сегодня хватило с головой.

Снаружи ночь заглатывает меня целиком.

Оказавшись снова в фургоне, я с минуту просто сижу, прижав ладони к рулю, и позволяю адреналину спускаться по моим костям, перекладина за перекладиной.

Есть особая сладость в том, чтобы сделать дело как надо, и насилие с ней не сравнится. Удержать человека от петли — это другой вид убийства.

«Gas N' Go» стоит тихим и тёмным, и моя Молитва уже ушла домой, где ждёт и рассвет, и меня.

Когда она проснётся, мы придём за Фарли и за лицом Майкла Девлина.

СЕРА

«Как же мы рады, что вы пришли!»

Так объявляет коврик у двери Фарли, когда мы с Джеймсом ранним утром следующего дня поднимаемся на крыльцо.

Что-то подсказывает мне, что этот позитивный настрой вот-вот изменится.

Мы в полу-уединённом районе к северу от города, и этот дом — единственный полностью достроенный на тупиковой улице.

Джеймс пробует дверную ручку, и, когда та не поддаётся, его руки превращаются в размытое пятно, быстро прощупывая и обычный замок, и засов. Через пять секунд, если не меньше, дверь приоткрывается.

Я поворачиваю голову, чтобы пронзить его недоверчивым взглядом, но он только пожимает плечами и одаривает меня той самой улыбкой, от которой замирает сердце.

Мы входим внутрь.

В доме пахнет подгоревшим тостом, и сквозь безумный хохот Губки Боба из гостиной до нас доносятся голоса, кажется, из кухни:

— Мне теперь всё в этом доме приходится делать одной грёбаной рукой! Думаешь, это легко? Думаешь, я сам этого хотел?

Я замираю. Джеймс замирает рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, его сдержанную неподвижность.

Это, очевидно, ноет Фарли, хотя причин ныть у него маловато. Дом у него шикарный, и, судя по фотографиям на стенах, он не заслуживает такой сногсшибательно красивой жены.

Ему отвечает женский голос:

— Я знаю, милый. Прости. Я…

— Что — ты? Исправишь это? Да ни хрена ты не исправишь!

Ребёнок начинает плакать.

Челюсть Джеймса дёргается. Я чувствую, как от него исходит насилие на поводке, умоляющее выпустить его. В полумраке прихожей его глаза находят мои.

Я едва заметно качаю головой. Я знаю, что он хочет наброситься прямо сейчас, но ещё не время. Не раньше, чем жена Фарли с ребёнком выйдут из комнаты.

Джеймс один раз кивает и снова замирает в ожидании.

— Мне нужно на работу, — говорит женщина тихим, сжавшимся голосом. — Я заеду позже.

— Ага, блядь, заезжай, — цедит Фарли.

Мы ускользаем в затенённую прачечную у лестницы, прячась, но с хорошим обзором на гостиную. Потом в коридоре появляется жена Фарли — худая, измотанная на вид, с малышом на бедре и маленьким рюкзаком в свободной руке.

Она нас не замечает, вообще никуда не смотрит, кроме как на входную дверь, на свой путь к спасению. Торопливо выносит ребёнка наружу, шепча ему успокаивающую бессмыслицу, пока тот продолжает плакать, и дверь за ними закрывается с тихим щелчком.

Опускается тишина — густая, выжидающая.

С кухни:

— Наконец-то. Хоть немного ёбаного покоя.

Я выхожу вперёд. Джеймс идёт за мной, моя тень, наделённая мускулами и клыками.

Мы видим Фарли раньше, чем он замечает нас. Он сидит, положив перебинтованный обрубок на кухонный стол, а в здоровой руке у него дымится кружка кофе.

Он поднимает глаза, когда мы приближаемся. На его лице вспыхивает растерянность, потом раздражение.

— Вы ещё кто, нахрен, такие? И как вы сюда попали?

Я вытаскиваю стул напротив него и сажусь — медленно, неторопливо, будто у меня впереди целая вечность.

За моей спиной Джеймс встаёт между Фарли и единственным выходом — стена мышц и едва сдерживаемого насилия, перекрывающая путь наружу.

Глаза Фарли мечутся между нами, и в них не вспыхивает ни тени узнавания. Он понятия не имеет, кто мы такие. Не помнит женщину, о которой солгал в суде, дав Винсенту алиби, позволившее хищнику остаться на свободе. Не узнаёт мужчину, который забрал его собственную руку.

Он ставит кружку с кофе на стол и тянется за телефоном.

— Я вызываю копов…

Я резко выбрасываю руку, хватаю телефон со стола и кладу себе на колени, вне пределов его досягаемости.

— Нет, — тихо говорю я. — Не вызываешь.

Он бледнеет. Его здоровая рука сжимает кружку с кофе — оружие, наверное, если он настолько туп, чтобы попытаться. Его взгляд скользит к Джеймсу, переоценивает, а потом понимает, что он в жопе.

— Чего вы хотите? — его голос слегка срывается.