Чтение онлайн

— Почему же тогда вы ко мн обращаетесь?

— Потому что мн не къ кому обратиться! Самъ же я дйствовать не могу. Т, съ кмъ мн надо говорить, не примутъ, когда доложутъ мое имя; вы же можете быть приняты и объясниться за меня.

Френчъ коротко и ясно объяснилъ Дюкло все дло и преддожилъ по его порученію, какъ его хорошій знакомый, похать заявить двумъ банкирскимъ домамъ, что не дале, какъ черезъ, шесть мсяцевъ, сумма приблизительно во сто тысячъ франковъ будетъ уплачена до послдняго гроша, если эти дома не начнутъ преслдованія. Надо было объяснить толково, что они, бросивъ это дло уже давно, какъ бы отказавшись отъ полученія пропащихъ денегъ, ничего не теряютъ, если подождутъ еще полгода и отнимутъ оружіе противъ Френча въ рукахъ какого-то неизвстнаго врага его, — оружіе, которое принадлежало всегда имъ и не употреблялось въ дло.

Начиная теперь преслдованіе Френча, они ничего не выигрываютъ, кром одной мести. Обождавъ полгода, они могутъ точно такъ же отомстить, если не получатъ безнадежно пропавшіе фонды.

— Черезъ полгода, — объяснялъ Френчъ, — они точно также могутъ начать преслдованіе и отдать меня подъ судъ, но у нихъ будутъ шансы, что они до тхъ поръ получатъ свои деньги обратно. Предположимъ, что я прошу отсрочку, чтобы бжать въ Америку или куда-либо, и что у меня нтъ никакой мысли отдавать большія деньги… Но тогда, объясните имъ, я бы теперь же бжалъ, сегодня вечеромъ. Наконецъ, мало этого: я завтра же среди дня выдамъ два формальныя обязательства въ уплат этой суммы обоимъ банкирскимъ домамъ не позже полугода. Люди практическіе должны сейчасъ же сообразить, что у меня есть въ виду… ну, нкотораго рода операція. И прямо скажу, эта операція должна мн дать наврняка боле милліона франковъ.

Дюкло вытаращилъ глаза… Онъ зналъ, что Френчъ — ни лгунъ, ни пустой человкъ, ни фантазёръ, и, наконецъ, онъ видлъ, что въ данную минуту Френчъ не умалишенный, свихнувшійся наканун.

— Боле милліона? — повторилъ онъ.

— Да! Ране, чмъ черезъ полгода, можетъ быть, даже черезъ мсяца полтора или два, въ моемъ распоряженіи будетъ около полутора милліона. Вотъ изъ нихъ-то я и предлагаю обоимъ банкирскимъ домамъ уплатить то, что вслдствіе несчастнаго случая они потеряли. Относительно моей виновности… они знаютъ все. Не даромъ же они бросили дло. Я знаю, что я окажусь виновнымъ предъ всякимъ судомъ съ формальной стороны, но нравственно виновнымъ я себя не признаю, и ни одинъ порядочный человкъ меня виновнымъ не признаетъ. Итакъ, я предлагаю вамъ тридцать тысячъ за хлопоты, которыхъ принять на себя не могу. Отъ вашего умнья, вашей энергіи будетъ зависть успхъ моей операціи…

— Почему же, я не понимаю… — началъ-было Дюкло, но Френчъ его прервалъ и продолжалъ:

— Почему, хотите вы сказать? когда я буду подъ слдствіемъ или подъ судомъ, моя операція не удастся. По вашему, быть можетъ, между финансовыми операціями, которыя совершаются хоть бы на бирж, и судоговореніемъ, которое происходитъ въ зал трибунала своимъ чередомъ, нтъ ничего общаго?

— Конечно! — отозвался тотъ.

— При другихъ обстоятельствахъ, можетъ случиться, что въ тотъ самый моментъ, когда присяжные вынесутъ вердиктъ: «да, виновенъ», — биржевой маклеръ пошлетъ депешу: поздравляю васъ съ милліономъ! Не такъ ли?

— Конечно!

— Ну, вотъ изволите видть, моя операція такого рода; что въ тотъ самый день, когда я буду арестованъ, а по Парижу пробжитъ молва, что я негодяй, совершившій растрату и подлогъ, и что я буду, конечно, въ конц концовъ осужденъ въ тюрьму, — то въ этотъ самый моментъ милліонъ, идущій прямо во мн въ карманъ, улетитъ въ поднебесье или провалится сквозь землю. Теперь это — дйствительность; черезъ какихъ-нибудь два-три дня это будетъ миражъ.

Френчъ, сидвшій прямо, вдругъ опустилъ голову на руки и закрылъ себ лицо, но черезъ нсколько минутъ онъ снова выпрямился и спросилъ быстро:

— Скажите, ужъ не считаете ли вы сами меня сошедшимъ съума? Не подозрваете ли вы, что все это ложь, что все это комедія, чтобы успть бжать, — однимъ словомъ, сами-то врите ли вы мн?

— Вполн врю! — твердо отвтилъ Дюкло.

— Ну, слава Богу; тогда въ васъ будетъ больше увренности и больше энергіи.

Часу въ десятомъ вечера баронъ Густавъ Герцлихъ сидлъ у себя одинъ и нетерпливо поглядывалъ на часы камина. Въ этотъ вечеръ баронесса Вертгеймъ должна была пріхать… Баронесса бывала аккуратно раза три въ недлю по вечерамъ и иногда узжала около полуночи, иногда же не ране двухъ и трехъ часовъ ночи. Эти три вечера въ недлю они всегда провводили вдвоемъ. Баронъ не принималъ никого, сказываясь выхавшимъ или занятымъ. Это были дорогіе для него часы, отдыхъ и награда за другіе трудовые часы.

Сегодняшній день былъ самый за всю недлю утомительный и непріятный. Во власти барона было уничтожить этотъ день — день пріема частныхъ лицъ, имющихъ до него какое-либо дло или просьбу. Но онъ не отмнялъ давно заведенное, считая это искупительной жертвой. Въ этотъ день люди самаго разнаго сорта шли къ нему за подачкой… Кто Христа ради, кто подъ видомъ временной помощи и займа.

И баронъ въ этотъ день принималъ пять и боле часовъ подъ-рядъ толпу, гд было все… отъ голодающей съ дтьми вдовы до разорившаго ее маркиза Сенъ-Жерменскаго предмстья. Особенно же одолвали барона его якобы соплеменники, евреи не только Франціи, но и Польши.

Какія суммы уходили на это въ годъ — никто не зналъ, а если бы кто узналъ, то не поврилъ.

Когда часы пробили половину десятаго, у подъзда дома остановилась каретка въ одну лошадь, и женщина, элегантная, на видъ очень молодая и красивая, быстро вышла изъ экипажа и быстро вошла въ подъздъ, какъ бы стараясь быть незамченной и неузнанной прохожими.

Когда баронесса вошла въ кабинетъ, Герцлихъ сидлъ у камина и читалъ. Въ его рукахъ была русская брошюра, написанная противъ министерства финансовъ и отпечатанная за границей.

— За романомъ? — воскликнула баронесса, удивляясь.

— Да, — усмхнулся Герцлихъ. — Русскій романъ.

— Новый?

— Новйшій. Новаго автора.

— Интересенъ?

— Очень. Воображеніе и фантазія у автора поразительныя. — И Герцлихъ передалъ брошюру. Баронесса прочла:

— «Финансовый сальто-морталэ. Особое мнніе россіянина. Посвящается Козьм и Даміану, безсребренникамъ. Женева».

Баронесса поглядла въ лицо Герцлиху.

— Вы шутите?

— Шучу. Но посл чтенія такой веселой книжки только шутки на умъ и пойдутъ.

— Что же это? Памфлетъ?

— Пасквиль.

— Почему? Зачмъ?

— Потому что не дали, вроятно, просимый куртажъ. Лакомый кусовъ прошелъ мимо рта. А затмъ, чтобы нагадить, намутить и въ мути что-нибудь выловить… Но, впрочемъ, это не про васъ, женщинъ, и ужъ во всякомъ случа не про тебя.

Герцлихъ бросилъ книжку на диванъ и снова слъ въ камину. Баронесса присмотрлась къ нему, и ея опытный глазъ тотчасъ замтилъ, что баронъ будто озабоченъ, не такъ спокоенъ, какъ всегда.

— Что съ вами? — спросила она.

— Отвчу по-россійски: ничего!

— Стало быть, ты не хочешь сказать. Я же вижу, — что-то есть…

Баронъ промолчалъ.

Оставаясь наедин, они всегда говорили по-нмецки, изрдка переходя на русскій языкъ, причемъ говорили другъ другу и «ты», и «вы», какъ случится. Заведено это было умышленно, чтобы не отвыкать говорить «вы» и не проговориться при постороннихъ.

— Ну, а я съ дломъ сегодня. И важнымъ дломъ, — заявила баронесса. — Просить денегъ.

— Ну, что жъ? Сколько?