Чтение онлайн

И когда музыка обрывается последним мощным аккордом, он не просто останавливается. Он фиксирует меня в финальной позе, притянув чуть ближе, чем того требует этикет. На долю секунды его губы почти касаются моей щеки. Не поцелуй. Призрак поцелуя. Угроза. Или обещание.

В зале грохочут аплодисменты, довольные крики. Но я ничего не слышу. В ушах звенит от тишины, которая осталась внутри после этого танца. Всё моё тело горит там, где он касался. Как будто он выжег на мне невидимый узор — узор своего права.

Свадьба завершилась за полночь. Пожилые и важные гости давно разъехались, оставив после себя тяжёлый шлейф дорогого табака и одобрения. Молодёжь ещё шумит в соседнем зале, но их гул уже просто фоновый шум. И я, наконец, могу выдохнуть. Всё позади. Ход конем сыгран, спектакль окончен. Театральные аплодисменты отзвенели.

Кошусь на Амину. Она сидит рядом в машине, отстранённая, будто её душа осталась там, на танцполе, под дождём из денег. Бледная, как восковая фигура. Но молодец. Выдержала. Не расплакалась, не упала в обморок, не сказала ни одного лишнего слова. На секунду — короткую, глупую секунду — меня подмывает взять её ладонь, лежащую на колене. Просто сжать. Но пальцы лишь слегка дергаются. Всплывает картинка: её испуганные глаза в отеле по утру, когда я сдернул с нее одеяло. Её молчаливое согласие на все, что я говорил. И тот, из-за кого всё это. Тот, чья тень, пьяная и жалкая, навсегда теперь будет частью этой сделки. А еще этот парень с ней на улице… Глухое, чёрное раздражение поднимается из-под рёбер, горячей волной смывая дурацкий порыв. Поддержать? За что? За то, что она стала моей проблемой? За то, что теперь я прикован к этой тихой, серой тени?

Отвожу взгляд. Закуриваю, опуская стекло машины. Дым обжигает лёгкие, прочищая мысли. А ветер обдувает разгоряченное лицо.

Жена. Слово отдаётся в голове тяжёлым, чужеродным эхом. До сих пор не укладывается. Я, Эрен Канаев, женат. Против воли? Не совсем. По расчёту. Но расчёт был холодным, а теперь рядом дышит живой человек. Девушка, сравнимая только с серой мышью. Послушная. Покорная. Покладистая. Идеальный, казалось бы, материал. С ней не будет сцен, истерик, требований. Проблем в быту тоже не должно возникнуть. Но проблема в том, что я сам не знаю, что с ней делать. Она не женщина — она ситуация. Тихий упрёк в плохо заштопанной дыре в моей безупречной биографии.

Сигарета тлеет, обжигая пальцы. Приходится её затушить в пепельницу с резким движением. Машина тем временем заезжает на территорию семейного гнезда. Фасад главного дома тёмный, лишь одно окно дежурно светится. Мы сегодня проведём ночь не там, а в своём доме. Дед в пик своей сентиментальности каждому внуку выстроил по коттеджу неподалёку. Гениальная схема: вроде живём раздельно, но в тотальной близости. Вроде независимы, но всегда на виду.

Выхожу первым, обхожу машину, открываю дверь. Протягиваю руку. Амина нерешительно кладёт в неё свою ладонь — лёгкую, холодную. И опять чувствую эту мелкую, птичью дрожь. Она либо боится меня до чёртиков, либо ненавидит всем нутром. Пока не разобрался. Слишком сложный ребус, а я сегодня не в духе для головоломок.

Веду её к дому. Открываю дверь, пропускаю вперёд. Она не спрашивает, куда пришли, что это за место. Просто плывёт передо мной, безмолвная и покорная, и от этого внутри закипает новая волна раздражения. Хоть бы слово сказала. Хоть бы вопрос задала. Хоть бы испугалась по-настоящему.

Идем к лестнице. Поднимаемся на второй этаж. И тут она, кажется, приходит в себя. Замедляется. Спотыкается о собственный подол. Если бы не держал её за руку, покатилась бы вниз, сломав эту хрупкую, никому не нужную шею.

— Мы… — её глаза становятся огромными, бездонными озёрами, в которых плещется чистая, животная паника.

И у меня совершенно нет ни сил, ни желания её успокаивать. А вот накрутить до предела, ровно настолько, насколько накручен сам — да. Это справедливо.

— А ты думала, что я откажусь от брачной ночи? — спрашиваю иронично, распахивая дверь в спальню.

Она упирается. Слабо, почти незаметно, но упирается. Я просто усиливают хватку и затаскиваю её внутрь. Отпускаю, только когда она оказывается посреди комнаты, потерянная и невероятно маленькая в этом огромном, холодном пространстве.

На ходу срываю с шеи галстук, расстёгиваю первые пуговицы рубашки. Сажусь на край кровати, слегка откинувшись назад, опершись на руки. Смотрю на неё. Мой приговор звучит тихо и чётко:

— Раздевайся.

— Что? — её губы лишь беззвучно шевельнулись. В её взгляде — непонимание, смешанное с ужасом. Как будто она всерьёз надеялась, что этот фарс ограничится формальностями.

Молчание. Она не двигается. Просто стоит, сжимая руки в кулаки, глядя на меня, будто я предложил ей прыгнуть с обрыва. Это молчаливое неповиновение, эта жалкая попытка сохранить последние крохи достоинства, выводит меня из себя окончательно. Хорошо. Не хочешь сама — сделаю я.

Встаю. Не спеша подхожу к ней. Она замирает, как кролик перед удавом. Беру её за плечи, разворачиваю спиной к себе. Пальцы находят невидимую молнию на спине платья. Расстёгиваю. Медленно. Слышу, как трещит по швам дорогой атлас. Платье, потеряв опору, тяжело сползает с её плеч, обнажая тонкую, бледную спину, стянутую корсетом. Вместе с платьем падают и несколько юбок, что придавали пышность.

Мои пальцы скользят к застёжкам корсета. Развязываю шнуровку. Не торопясь. Петля за петлёй. Каждое движение заставляет её вздрагивать. Я чувствую под пальцами жар её кожи, слышу её сдавленное, учащённое дыхание. Наконец, корсет развязывается. Он падает на пол вместе с платьем, образуя шелковистое кольцо у её ног.

Она стоит в одной тонкой нижней сорочке, дрожа. Я обхожу её, чтобы видеть лицо. Щёки горят, глаза по-прежнему полны ужаса, но где-то в глубине, в самом низу зрачков, мелькает что-то тёмное и стыдливое. Я изучаю её. Худенькая. Но не костлявая. Изящные изгибы, тонкая талия, хрупкие ключицы. Ладненькая, — констатирую про себя с холодным удивлением. В первую нашу близость я ни черта не помню, что чувствовал к ней.

— Не так уж и плохо, — произношу вслух, и мой голос звучит низко, почти хрипло.

Протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев её обнажённого плеча. Кожа бархатистая, прохладная. Она вздрагивает, словно от ожога, но не отстраняется. Не может. Я провожу пальцем по линии ключицы, затем вниз, едва касаясь ткани сорочки над грудью. Её дыхание сбивается. Она закрывает глаза, но ресницы отчаянно дрожат.

И вот что странно. От этого унизительного, медленного раздевания, от её немого страха и этой бархатной кожи под моими пальцами, во мне просыпается не просто злорадство. Просыпается возбуждение. Острое, животное, грязное. Не от желания. От власти. От того, что она полностью в моей воле. От того, что я могу всё. И она это знает.

Я наклоняюсь ближе. Чувствую, как она замирает. Вдыхаю ее сладкий запах, будто токсикоман какой-то, и меня действиетльно торкает.

— Все это мое, — шепчу ей на ухо, и мои губы почти касаются мочки. — От макушки до пят. Запомни это.

Мне бы отстраниться и уйти. Сказать «спокойной ночи», оставить её дрожать в этом холодном великолепии. Но я чувствую, что не настолько морально удовлетворён её состоянием. Как будто я вскрыл конверт, но не прочёл письмо до конца. Понимаю, что не стоит так поступать, что это низко и попахивает уже не властью, а мелкой жестокостью. Однако, во мне всё ещё бурлит чёрная, липкая злость на обстоятельства, на её сводного брата, на долг, на весь этот цирк, который перевернул мою жизнь. Так какого хрена я должен страдать один? Пусть не напрямую, а косвенно, но она тоже виновата. Её существование — причина.