Чтение онлайн

Мои руки ложатся на её плечи. Она вздрагивает, как от удара током, и слегка отклоняется назад, инстинктивно пытаясь вырваться. Но я её удерживаю. Несильно. Но так, чтобы было понятно: сопротивление бесполезно. Мои пальцы находят тонкие лямки её комбинации. Стягиваю их с её плеч. Ткань, шелковистая и жалкая, соскальзывает вниз. Вижу простой телесного цвета с застежкой спереди бюстгальтер, скромно прикрывающий её грудь. Ни кружев, ни шёлка. Обычная хлопковая ткань.

Амина сглатывает, сильно зажмуривает глаза, будто пытается исчезнуть. Губы её дрожат. Но что удивительно — она не вскидывает руки, чтобы удержать ткань, прикрыться. Она позволяет мне скинуть с неё последнюю тряпку к ногам, где уже лежит груда белого атласа и кружев. Расстегиваю бюстгальтер, и тот тоже летит вниз. Полная капитуляция. Или высшая степень ужаса.

Я отшагиваю назад, давая себе и ей пространство. Она дрожит, как молодая лань, подстреленная на охоте. И возбуждение, острое и постыдное, при виде её обнажённого тела — хрупкого, но с мягкими изгибами, с упругими, высокими грудями и розовыми, налитыми от холода и страха сосками — проносится по моим венам кипятком. Дыхание сбивается.

Я уже сомневаюсь в своём первоначальном решении оставить её в покое. Она здесь. Голая, беспомощная, моя по всем законам. Мне никто не мешает взять её здесь и сейчас. И на это есть самое что ни на есть законное основание. Мой взгляд медленно, с циничной откровенностью, скользит по ней. От вьющихся тёмных волос, рассыпавшихся по плечам, вниз, мимо тонкой шеи, надолго задерживаясь на груди, на изгибе талии, на бёдрах, на стройных ногах. Я изучаю её, как изучают лот перед покупкой, заставляя каждый её мускул сжиматься от стыда.

Она чуть не падает. Колени подкашиваются. Она хватается за воздух и, не находя опоры, судорожно скрещивает руки на груди, пытаясь хоть как-то спрятаться. Её дыхание прерывистое, слышу всхлипывающие вздохи. Ещё немного, и она потеряет сознание. И это… это уже слишком. Это не власть. Это уже что-то гадкое. И это осознание, как ледяной душ, гасит вулкан внутри. Злость ещё есть. Влечение — тоже. Но они больше не правят мной.

— Расслабься, — говорю я, и мой голос звучит устало и глухо. — Сегодня я не в настроении исполнять супружеские обязанности.

Вижу, как по её лицу проходит волна дикого, неконтролируемого облегчения. Она почти рыдает, но сдерживается, кусая губу до крови.

— Но это не значит, — продолжаю я, медленно расстёгивая рубашку уже полностью, скинув перед этим пиджак и жилетку, — что мы их будем избегать. Совместная жизнь, Амина, — это долго. Очень долго. И я не намерен спать на диване в собственном доме. Ты — моя жена. Понимаешь?

Она не отвечает. Просто кивает, быстро-быстро, не открывая глаз.

— Оденься, — бросаю я через плечо, направляясь к гардеробной. — Пижамы в нижнем ящике. Выбирай любую. И ложись спать. Ты сегодня устала.

Я слышу, как за спиной раздаётся шуршание ткани, торопливые, неуклюжие движения. Не оборачиваюсь. Сам раздеваюсь до пояса и иду в ванную. Вода должна быть ледяной. Мне нужно смыть с себя и её страх, и своё животное возбуждение, и этот противный осадок от собственной жестокости.

Мысли работают чётко, как в суде. Сегодня я перешёл черту. Но я и отступил. Я показал силу, но и дал передышку. Стратегически все сделал верно. Нельзя сломать инструмент в первый же день. Нужно дать привыкнуть к рукам. К прикосновениям. К факту, что её тело теперь — не её.

Выхожу из ванной. Она уже в кровати, с краю, закутанная в пижаму с длинными рукавами, повернувшись к стене. Дышит ровно, но слишком медленно, как человек, который боится пошевелиться. Я гашу свет и ложусь с другой стороны широкой кровати. Между нами километры пустоты.

— Спи, — говорю в потолок. — Завтра будет новый день. И тебе нужно будет научиться в нём жить.

Она ничего не отвечает. Но я знаю, что она не спит. И я тоже. Мы оба лежим в темноте, каждый в своей ловушке, связанные одним законом, одной кроватью и одной ненавистью к обстоятельствам, которые свели нас здесь вместе. Брак начался. Не с любви, не со страсти. С унижения, злости и холодного расчета.

Усталость взяла своё, и я крепко спала, хотя думала, что не сомкну глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию рядом. Проснувшись, с изумлением обнаружила рядом с собой спящего мужа. Удивительно, но во сне его лицо выглядело... почти человечно. Расслабленное, без привычной железной маски контроля. Даже верить не хотелось, что это тот самый человек, который прошлой ночью приказывал раздеваться, а потом холодно и методично делал это сам.

Слышу под окнами голоса. Сначала приглушённые, потом всё ближе. Напрягаюсь всем телом. Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой. Несмотря на все деньги и статус Канаевых, в нашем краю крепко держатся некоторые обычаи. Это уже не выносятся на площадь, не становятся публичным позором, но в стенах дома... в них всё ещё верят. Проверка. Пусть не явная, но глаза старших женщин всё увидят, всё прочтут, всё поймут по намёкам. Паника застилает разум. Я резко поворачиваюсь и толкаю Эрена в плечо.

— Эрен, — шепчу, и голос предательски дрожит. — Кто-то в доме. Идут сюда.

Он просыпается мгновенно. Не так, как обычные люди — медленно, с непониманием. Его сознание включается сразу, как щелчок выключателя. Сон слетает с его лица, и на месте человека появляется стратег. Глаза, ещё мгновение назад казавшиеся спокойными, теперь снова сканируют, оценивают, просчитывают. Он прислушивается на секунду. Слышит шаги по лестнице. Его взгляд падает на постель, на два одеяла, на моё перекошенное от страха лицо. Он всё понимает без слов.

— Сними пижаму, — приказывает он тихо, но так, что спорить невозможно. Его голос низкий, без тени сомнения.

— Что?.. — я в ужасе отшатываюсь.

— Сними. Сейчас. До пояса. И ложись.

В его глазах нет ни желания, ни злости. Только холодный, безжалостный расчёт. Я, дрожащими пальцами, начинаю стаскивать пижамную рубашку через голову. Кожа покрывается мурашками от холода и стыда. Он не смотрит на моё обнажённое тело. Его взгляд ищет что-то на прикроватной тумбе. Находит — его маникюрные ножницы с тонкими, острыми концами.

— Руку, — командует он.

Я непонимающе протягиваю ему руку. Он крепко хватает моё запястье, чтобы я не дёрнулась. Подносит лезвие к тонкой, синеватой коже на внутренней стороне, где пульсирует вена.

— Это будет быстрее и менее заметно, чем порез на ноге, — говорит он бесстрастно, как врач.

И проводит лезвием. Острая, жгучая боль. Я вскрикиваю, но он тут же зажимает мне рот ладонью. Из разреза выступают алые капли. Он переворачивает мою руку ладонью вниз и проводит ею по белой простыне у своего бедра, оставляя короткий, но яркий мазок крови.

Боль и унижение смешиваются в голове в оглушающий гул. Я чувствую, как по руке стекает тёплая струйка. Только теперь он отпускает меня. Быстро достаёт из той же тумбочки аптечку. Достаёт антисептик и пластырь. Обрабатывает порез. Его движения резкие, но точные. Заклеивает его бесцветным пластырем. Всё это заняло меньше минуты.

— Прикройся одеялом, — бросает он, уже отворачиваясь и срывая с себя одеяло, чтобы обнажить простынь с «доказательством».

Я натягиваю одеяло до подбородка, чувствуя, как жжёт на запястье пластырь, а стыд жжёт ещё сильнее. И тут раздаётся тихий, но настойчивый стук в дверь. Эрен делает глубокий вдох, и его лицо меняется. На нём появляется выражение ленивой, довольной усталости. Он смотрит на меня с ледяным спокойствием и полным презрения к этой комедии. Потом натягивает на себя одеяло до пояса, демонстративно обнажив торс, и оборачивает вторым одеялом мои плечи, притягивая к себе.