Чтение онлайн

Дочка Эрлана постарше, она более сдержана на эмоции. Все ее внимание забирает Эльхан, младший из братьев. Именно он почему-то притягивает мой взгляд. Возможно, потому что создает впечатление, словно не полностью принадлежит этому кругу. Он похож на братьев — тот же гордый разрез глаз, те же скулы, но в его позе есть какая-то небрежность, а в глазах вспыхивает подобие сочувствия, когда мы пересекаемся взглядами.

Я чувствую к нему внезапный, острый интерес. Опасный интерес. Потому что в этом доме, где всё просчитано и расставлено по полочкам, он будто неизвестная переменная. И в его взгляде нет того леденящего холода, который я вижу в глазах его братьев. Там есть что-то живое. Возможно, бунтарское. И это пугает и манит одновременно.

Эрен, словно уловив направление моих мыслей, поднимает глаза от блюда и смотрит прямо на меня. Его четкий взгляд предупреждает меня. «Не забывай, где ты и кто ты. Не смотри туда, куда не следует».

Я быстро опускаю глаза в тарелку. Завтрак продолжается. Я ем, улыбаюсь, киваю. Я — идеальная новобрачная Канаева. Но внутри уже зреет крошечное, опасное семя. Семя наблюдения. Семя будущего выбора. Потому что теперь я знаю: в этой крепости есть не только тюремщики и сокамерники. Здесь есть и тот, кто, возможно, тоже чувствует себя в этих стенах чужим.

Смотрю в потолок, прислушиваясь к его ровному, размеренному дыханию. Впервые за две недели я проснулась и увидела его рядом. Не уходящую спину, а спящее лицо. Обычно он ложился, когда я уже тонула в беспамятстве, и вставал до рассвета. Неизменно лишь одно: к восьми утра мы всегда выходим из своего дома и идём тридцать шагов до главного. Рядом. Не касаясь. Никто не спрашивает, почему мы не держимся за руки, не обмениваемся взглядами, не улыбаемся друг другу. Ощущение такое, будто все знают, что наш брак — фарс.

Медленно поворачиваю голову. Смотрю на профиль. Высокий лоб, прямой нос, твёрдая линия подбородка. Красиво. И мёртво. Холодный, бессердечный, чужой человек. С которым мне суждено спать, есть, дышать одним воздухом. До последнего вздоха. Его слова звучат в голове, как приговор.

И вдруг мысль приходит не как ужас, а как ясность. Простую, математическую ясность решения уравнения с одной переменной. Если исчезнет он — исчезнет и эта тюрьма. Нет тюремщика — нет и заключённого.

Желание вспыхивает не жаром, а ледяным ожогом во всём теле. Убить. Задушить сейчас, пока он беззащитен. Пальцы сами сжимаются в воздухе, представляя, как впиваются в эту крепкую шею. Но разум, проклятый, трусливый разум, тут же шепчет: силы не равны. Он проснётся и сломает мне руки, как спички.

И тогда взгляд падает на прикроватную тумбочку. Его тумбочку. Где лежат его вещи. Где... Да. Там были ножницы. Тонкие, острые, с блестящими концами. Те самые.

Движения мои становятся призрачными. Я встаю с кровати, на цыпочках обхожу ее. Дрожащими пальцами касаюсь холодной ручки ящика. Открываю без звука. Нащупываю металл. Вынимаю.

Сердце не бьётся. Оно молчит. В голове идеальная, звенящая тишина. Я смотрю на Эрена, на его безмятежное лицо, на то как спокойно поднимается и опускает грудь. Он действиетльно глубоко спит, раз не проснулся от шорохов. Кладу колено на матрас рядом с его бедром. Потом переношу вес. Оказываюсь сверху, оседлав его, как кошмар. Он не шевелится.

Я поднимаю руку с ножницами. Остриё нацелено в то место на шее, где под кожей пульсирует жизнь — сонная артерия. Всё просто. Один резкий, точный удар. И в этот миг он открывает глаза.

Не вздрагивает. Не замирает от ужаса. Распахивает. Как будто не спал. Как будто ждал. Его взгляд — чистый, бездонный, ледяной лёд — встречается с моим. В нём нет паники. Нет даже удивления. Есть лишь... понимание. Глубокое, безмолвное понимание. Он смотрит мне прямо в душу, в самый тёмный уголок, откуда выползло это желание, и видит там всё. Видит отчаяние, которое довело меня до этого. Видит ненависть. Видит тщетность.

Он не говорит «что ты делаешь?». Не кричит. Он просто лежит и смотрит. Его тело подо мной расслаблено, будто его не пригвождают к постели с оружием у горла. Он позволяет мне быть сверху. Позволяет держать ножницы. И этим своим спокойствием, этой леденящей безмятежностью он обезоруживает сильнее, чем если бы схватил меня за запястье.

Я словно слышу, как он ровным, безжизненным голосом нашептывает мне прямо в мозг: «Я понимаю. Желание убить — естественная реакция загнанного в угол животного. Я понимаю твою логику. Устрани причину страдания». Но даже сейчас, когда его жизнь, кажется, висит на кончике моих ножниц, победитель в этой схватке — он. Не потому, что сильнее физически. Потому, что ему нечего терять. Его спокойствие — не храбрость. Это полное, тотальное отсутствие страха смерти. А у меня страх есть. Страх промахнуться. Страх не суметь. Страх той пустоты, что настанет после, если у меня получится.

Мои руки дрожат, а он — недвижим. И в этом контрасте вся правда нашего брака. Он из гранита, а я из пепла, что вот-вот разлетится от дуновения.

Я замираю. Остриё в сантиметре от его кожи, от той самой артерии, что несёт в его мозг холодный, расчётливый разум. Моя рука предательски вибрирует. Дрожь — это не от слабости. Это от осознания. Осознания чудовищной нелепости этого жеста. Я, которая не смогла защитить даже право на собственные мысли, пытаюсь сейчас совершить акт абсолютной, кровавой свободы. Это смешно. Это жалко. Это мой последний, немой крик, который он слушает с тем же выражением, с каким слушал бы капающую из крана воду.

И в этот момент я понимаю самое страшное: я не могу. Не потому что боюсь последствий. А потому что даже в этом предельном, животном акте бунта я остаюсь в рамках его системы. Он уже предвидел это. Допустил. Разрешил мне поднять ножницы, чтобы я сама увидела, как они бесполезны. Как бесполезно всё, что я могу ему противопоставить.

Слёз нет. Есть только ледяное, опустошающее знание. Я не жертва, решившая стать палачом. Я — лабораторная мышь, которую только что мягко, но неумолимо вернули в лабиринт, доказав, что даже укус её — запланированная часть эксперимента.

Моя рука опускается сама собой. Металл падает на шершавую ткань одеяла. Я не отвожу взгляда от его глаз. Они всё так же смотрят на меня. Теперь в них появляется нечто, похожее на… одобрение. Не за то, что я не убила. За то, что я наконец-то осознала правила игры. И сдалась.

Я слезаю с него, отползаю к своему краю, словно обожглась о само его присутствие. Он медленно садится, поправляет подушку. Берёт ножницы. И тут я вижу нечто, от чего кровь стынет. Он изучает их не как угрозу, а как инструмент. Как улику, которая должна лечь в основу обвинительного заключения. И этим заключением буду я.

Потом он поворачивается. Медленно. Его движения лишены агрессии, они методичны. Он хватает мою руку — ту самую, что только что держала ножницы, — и вкладывает их обратно. Мои пальцы судорожно сжимаются на холодной рукояти. А потом Эрен направляет мою руку. К себе. Прямо к центру груди, туда, где под рёбрами должно биться сердце. Я изумлённо на него смотрю, мозг отказывается обрабатывать это. Что это? Новая, изощрённая пытка? Проверка на прочность, которая должна сломать меня окончательно?