Чтение онлайн

Я ловлю себя на том, что чуть не сказала «для понимания тебя». Но останавливаюсь вовремя. Это было бы смертельной ошибкой признать вслух, что я хочу изучать его.

Эрен сразу не отвечает. Он откидывается в кресле, складывает пальцы домиком и смотрит на меня поверх них. Его лицо — маска аналитика, взвешивающего риски и выгоды.

— Соцсети — одобряю, — говорит он, наконец, тихим голосом. — При условии полного контроля. Каждая фотография, каждый текст — через меня. Интернет такая штука, что даже если ты удалишь свой пост, комментарий, фото, он будет помнить всегда.

— Я понимаю.

— Что касается учёбы… — он делает нервную паузу, и в его глазах мелькает что-то, что я не могу расшифровать. Не гнев. Не насмешка. Скорее… расчёт. — Это сложнее. Учебные группы в университетах уже сформированы, не вижу смысла дергаться и пытаться догнать давно ушедший поезд.

Я цепенею, сжимаю руки в замок, пытаясь скрыть дрожь. Он отказывает. Я уже слышу доводы, почему «нет». Он сейчас его произнесёт, и дверь моей мечты захлопнется навсегда.

— Однако, — продолжает он, и это «однако» звучит как щелчок отпирающегося замка, как несколько пунктов смягчения приговора, — пустая голова опаснее занятой. А амбиции, направленные в правильное русло, можно контролировать. Я подумаю, что можно тебе предложить.

Это не «да». Это не «нет». Это неопределенное будущее. Но в его словах есть ключ: «направленные в правильное русло», «можно контролировать». Он рассматривает мое желание учиться не как бунт, а как возможный проект для будущего. Кто знает, что Эрен придумает, если увидит потенциал в моих знаниях.

Я киваю. Большего мне сейчас не добиться. И внутри, вопреки всему, загорается крошечная, осторожная искра. Не надежды на свободу. Надежды на то, что я смогу договориться. С ним. На своих условиях. Используя его же логику — логику контроля и выгоды.

— Хорошо, — соглашаюсь, едва справляясь собственным дыханием. У меня чувство такое, что выиграла. Не войну, а всего лишь битву. Он встаёт, берёт свою сумку. На пороге оборачивается.

— Начни с социальных сетей. Красивая картинка, пара общих фраз. Пришли мне на согласование, прежде чем публиковать. И, Амина, — его голос становится тише, но от этого только твёрже, — любая ложь, чтобы быть убедительной, должна содержать крупицу правды. Найди её.

Он уходит. Я остаюсь одна, прижав ладони к груди, где бешено стучит сердце. Это не победа. Это первая дипломатическая миссия, которая не закончилась капитуляцией. Он дал мне возможность где-то действовать. Маленькую площадку для деятельности, очень контролируемую. И теперь мне предстоит решить, какую «крупицу правды» я вплету в красивую, отутюженную ложь нашей семейной жизни.

Чешу карандашом висок, пробегаясь цепким взглядом по тексту протокола. Слышу, как открывается дверь, цокот каблуков по паркету. Лениво поднимаю глаза. Женщина из отдела кадров. На лице та самая, вымученно-сладкая улыбка, которую носят, как униформу, когда приходят с неудобной просьбой. Я уже заранее отрицательно качаю головой, возвращаясь к делу.

— Я не беру стажеров, — чеканю, не глядя на неё, подчёркивая тоном, что разговор окончен, так и не начавшись.

— Эрен Исмаилович, ну пожалуйста.… Хотя бы двух человек. На пробу.

— Даже половину человека не возьму, — отрезаю, перелистывая страницу.

— Это уже труп получится, — пытается она пошутить, голос дрожит.

— А вы дело говорите, — палец резко стучит по папке. — Вот я как раз и думаю, где вторая часть тела. — С характерным шлепком кидаю папку на стол, и в этот момент замечаю: на краю стола тихо, но настойчиво вибрирует телефон. Чёрная плитка пляшет по полированной деревянной поверхности. Мой личный мобильник. Тот, на который звонят только определенный круг людей.

— Вот выпускники и помогут вам додумать эту часть дела, — не унимается она, улыбка стала ещё шире и неподвижнее. — А возможно, и найдут. Два человека. Всего на полгода.

— Мне некогда возиться с детским садом, — говорю сквозь зубы, выразительно бросая взгляд на кипу неразобранных папок, которая возвышается на столе, как свидетельство моей занятости. — Дел по горло.

— Вам предлагали взять квалифицированных помощников, но вы всё сами да сами, — парирует она, и в её тоне появляются нотки лёгкого упрёка, будто она говорит с капризным ребёнком. — Поэтому возьмите стажеров. Вдруг кто-то из них окажется смекалистее и… задержится рядом с вами. Они уже в курсе про ваш характер и репутацию, морально готовы.

Телефон вибрирует снова. Короткая, отрывистая серия. Как сигнал тревоги. Я беру его в руку. Холодный корпус в ладони внушает тревогу. Не в моих правилах разговаривать при человеке, который ещё не завершил разговор. Это слабость. Непорядок. Но мой жест, пальцы, сомкнувшиеся на аппарате, не ускользает от внимательных глаз кадровика. И, что хуже, он и не подвигает её к выходу. Напротив, в её позе читается решимость. Похоже, сегодня у неё план-капкан: впиться, как репей, и не отставать, пока не добьётся своего. Любой ценой.

А в голове уже стучит: кто звонит? Рания? Брат? Из дома? Что-то с Эльханом? Дедом? Амина? Последнее имя вызывает неприятный укол под ребрами. Необъяснимая тревога ползёт из глубины, холодной тяжестью опускаясь на диафрагму. Не страх. Предчувствие. Чёткое, как сигнал радара: звонок несёт неприятности. А человек на том конце провода, если я не возьму трубку сейчас, может решить, что я недоступен. Навсегда. И перестанет нуждаться в моей помощи, в моём контроле, в моём решении. И это невыносимо. Потерять контроль над ситуацией, даже не зная, какая она.

Я смотрю на кадровика. На её непробиваемую, заискивающую улыбку. На её готовность стоять здесь до вечера. У меня нет на это времени. Нет сил тратить на эту битву даже ещё пять минут. Внутри всё закипает от этого вынужденного, унизительного выбора.

— Два, — вырывается у меня слово, резкое, как выстрел. Я встаю, отодвигая кресло. — На полгода. Первое опоздание, первая глупость — вылетят оба. Вместе с тем, кто их ко мне пристроил. Всё?

Она, наконец, лишается дара речи, только быстро, испуганно кивает. Мое решение ее явно шокировало.

— Всё. Выйдите.

Она почти выбегает. Дверь закрывается. Тишина. Я подношу телефон к уху, нажимаю кнопку ответа. Голос мой, когда я говорю «Алло», абсолютно ровный, без тени той внутренней бури, что только что бушевала секунду назад. Но пальцы, сжимающие мобильник, всё ещё белые от напряжения.

Слышу истеричный голос тётушки. Визгливый, рваный, превращающийся в сплошное «а-а-а-а!». Ни черта не понимаю. Вслушиваюсь в этот поток паники, пытаясь выцедить смысл, как выцеживаешь факты из лживых показаний. Вылавливаю обрывки: «Амина... упала... не дышит... вся в крови...»