Чтение онлайн

— В следующий раз, если решишь повторить, — говорит он, наконец, вслух. Голос ровный, бесстрастный, будто он диктует протокол. — Не задумывайся. Промедление — признак слабости намерения. Я даю тебе второй шанс, Амина.

Второй шанс. Слова повисают в воздухе. Шанс на что? На убийство? На искупление? На доказательство… чего?

Язык прилипает к нёбу. Я тону в его тёмных зрачках, в которых нет ни вызова, ни страха. Есть лишь ожидание. Чистое, незамутнённое ожидание экспериментатора, который хочет посмотреть, что сделает подопытная крыса, когда дверца клетки наконец откроется.

И я понимаю. Он не шутит. Это не театр. Он в полном, ледяном сознании предлагает мне довершить начатое.

Кончики ножниц упираются в ткань его пижамной рубашки. Я опускаю глаза и вижу, как на светлой поверхности под тонким остриём появляется крошечная, алая точка. Капля крови. Она не расползается. Она просто есть. Доказательство того, что между жизнью и смертью — микрон ткани и миллиметр движения моей руки.

Ужас накрывает меня с головой. Не абстрактный. Физиологический. Сводит желудок, горло сжимает спазм. Одно дело — подумать. Другое — увидеть кровь. Увидеть реальность того, о чём мечтала в отчаянии. Это противно. Это чудовищно. Это делает меня не воином, не мстительницей, а… палачом. А он — готовой жертвой, которая смотрит на палача с холодным любопытством.

Я пытаюсь выдернуть руку, отпрянуть. Но его пальцы, как стальной обруч. Он держит не больно, но крепко. Он позволяет мне чувствовать всю дрожь моего отвращения, всю немощь моей «решимости».

И тогда Эрен усмехается. Коротко, беззвучно. В этой усмешке нет злорадства. Это презрение. Презрение силы к слабости, которая даже в своём крайнем проявлении не может дотянуться до сути.

Он отпускает мою руку. Резко, так что я чуть не падаю назад. Ножницы беззвучно оказываются на одеяле. Он поднимает их, рассматривает окровавленный кончик, и кладёт обратно в тумбочку. Щелчок ящика звучит как точка в этом безумном диалоге.

— Вот видишь, — говорит он, ложась на спину и глядя в потолок. — Сомнения — худший советчик. Они превращают действие в фарс, а силу — в истерику. В нашем мире, Амина, нет места «может быть». Есть только да или нет. Ты либо делаешь, либо забываешь. Лишь так можно жить. Без этой простой чёткости ты останешься вечно дрожащим комочком нервов в углу. Как сейчас.

Он закрывает глаза. Разговор окончен. Урок преподан.

А я сижу, сжавшись в комок, и смотрю на крошечное пятнышко крови на его пижаме. Оно такое маленькое. И такое всеобъемлющее. Это пятно — не его рана. Это мое клеймо. Доказательство того, что я дошла до края, заглянула в бездну… и отшатнулась. А он стоял на краю, как на балконе, и смотрел вниз без единой дрожи.

И самый страшный вывод приходит не сразу. Он приползает позже, когда в комнате становится тихо. Он дал мне власть. Дал мне оружие. И направил его на себя. И я не смогла ей воспользоваться. Это не поражение в бою. Это доказательство моей негодности для той войны, которую я же и затеяла. Он не просто сильнее. Он иной. Существо из другой системы координат, где боль, страх и сомнения — не более чем помехи в расчётах.

— Что ты теперь со мной сделаешь? — вопрос вырывается шёпотом, прежде чем я успеваю его обдумать. Я уже понимаю законы этого мира: за ослушание следует наказание. А то, что я совершила, — хуже ослушания. Это объявление войны.

— Убивать не буду, — отвечает насмешливо, не открывая глаз, словно читает мои самые тёмные мысли. — Однако тебе нужно чем-то занять голову, чтобы не страдать ерундой. Чем ты сама хотела заняться?

Я удивлённо смотрю на его профиль. Вопрос звучит так странно, так чуждо всему, что я знала. Чем я хочу заняться? Мне казалось, эта категория для меня отменена. За меня всегда решали: что носить, что говорить, за кого выходить, как дышать.

Я молчу. Секунду, другую, целую вечность. Он не торопит, не открывает глаз. Его терпение пугает больше, чем крик.

— Я как-то не задумывалась об этом. Некогда было, — бормочу.

Но это ложь. Гнусная, трусливая ложь. Правда всплывает сама, как труп из глубокой воды.

Я задумывалась. Каждую ночь в старом доме, под вой пьяных криков. Глядя на пустые, потухшие глаза матери. Я сжимала кулаки под одеялом и представляла, как могла бы их спасти, если бы знала, как достучаться до их искалеченных душ. Как могла бы спасти саму себя. Слова вырываются наружу, тихие, обожжённые стыдом, будто признание в преступлении:

— Когда я окончила школу, я мечтала поступить на психолога. Мне казалось... — пауза. Я жду насмешки, презрительной усмешки. Но в ответ — только молчание. Густое, внимательное. Оно давит и... поощряет. — Мне казалось, что если я разберусь в тонкостях человеческой психики, то смогу всё понять. Про людей. Про то, почему они становятся такими... жестокими, слабыми, несчастными. Хотела помогать. Девушкам, которые, как я тогда, не знают, куда деться. Но мне не дали шанса. Отчим откровенно ржал. Ратмир его поддерживал. Оба твердили, что моя участь — удачно выйти замуж и быть тихой прислугой для мужа и его семьи. Поэтому я молчала.

Я сказала это. Вслух. Впервые за много лет. И странно — не надорвалась от стыда. В груди стало легче, как будто вынули занозу, которую носила годами.

Эрен не смеётся. Он молчит и по-прежнему лежит с закрытыми глазами. Мне даже кажется, что он уснул, и моё признание пропало в пустоте.

— Психолог... — наконец протягивает он задумчиво, и слово висит в воздухе, как дым. — Это сильный ход. Опасный, но сильный. Особенно в твоём положении.

— Опасный? — переспрашиваю я, не понимая. Что опасного в желании помогать?

Он на секунду открывает глаза. Смотрит не на меня, а в потолок, будто там видит схему, карту.

— Я не очень хочу, чтобы меня собственная жена считала подопытным для своих исследований, — говорит он ровно, но в голосе слышится лёгкая, холодная искра. — Однако... я подумаю над этим. А пока ложись спать.

Он переворачивается на бок, спиной ко мне. Диалог окончен.

Я медленно опускаюсь на подушку, не в силах осмыслить этот обмен. Не было крика. Не было наказания. Было... рассмотрение. Моё самое сокровенное, самое нелепое желание было выслушано, взвешено и... отложено на рассмотрение. Как дело в его суде.

И в этой чудовищной, ледяной рациональности вдруг появляется крошечная щель. Щель надежды. Не на любовь. Не на свободу. На нечто другое. На возможность. Возможность быть не просто телом в его доме, а... проектом. Пусть опасным. Пусть подконтрольным. Но проектом, у которого есть цель. У которого есть смысл, кроме как быть его женой.

Я закрываю глаза. Страх ещё колотится где-то глубоко, смешанный со стыдом от недавней слабости. Но поверх него, тонким-тонким слоем, ложится что-то новое. Не радость. Осторожная, недоверчивая азартность. Как если бы тебе, приговорённому к пожизненному заключению, вдруг выдали ключ от одной-единственной, непонятной двери в тюремном коридоре и сказали: «Может быть, однажды...»