Чтение онлайн

Имеется много возможных возражений такому теоретико-техническому предположению. Действительно ли разумное эго существует, если действующее сопротивление (как оно определено Фрейдом в этой работе) является в точности тем эго, которое препятствует рассмотрению патогенного ядра? Почему любовь в переносе должна определяться как нереалистическая, когда Фрейд квалифицировал ее как подлинную? Не оставляет ли эта техническая формула критерий реальности в руках аналитика, призванного теперь судить, какие страсти его пациента реальны, а какие нет, и опять, на каком основании? Не установил ли Фрейд, что всякая любовь основана на фантазии и имеет скрытую мотивацию?

Здесь не место для дальнейшего исследования этих возражений, которые выходят далеко за пределы трактовки любви в переносе; скорее я хотел показать, как даже придерживаясь теоретической ориентации, предложенной Гринсоном, все еще подвергаешься риску "как если бы" и манипуляции.

Возможно, собственный ответ Фрейда более логичен. "В реальной жизни нет какой-либо модели" для описания аналитического переживания с его перегруженностью страстями. И поэтому не может быть какой-либо удовлетворительной аналогии аналитической работе, в которой должна испытываться любовь в переносе для того, чтобы извлечь из данной ситуации то, что является специфически аналитическим: фантазии, характерные черты сексуального желания, инфантильные выборы объектов, как было отмечено в пункте 9.

4. Существует значительное согласие среди всех психоаналитических школ по поводу сопротивления, мобилизованного любовью в переносе. Вероятно, имеется более значительное расхождение относительно важности повторения прошлого, которое заменяет припоминание. Даже хотя имеется значительное согласие, что текущие способы объектного выбора воспроизводят внутренние "клише", нет такого соответствия мнений по поводу повторения. Именно Лакан (1973) создал теорию, что перенос является не тенью предшествующего опыта, прошлыми уловками или трюками любви, но, вместо этого, является неожиданной встречей между желаниями пациента и аналитика. Согласно Ла-кану, концепция повторения по праву заслуживает признания, потому что связывает принуждение к повторению (Wiederholungszwang) и инстинкт смерти. Между прочим, если мы помним то, что обсуждалось в пункте 3, мысль о столкновении между желаниями аналитика и пациента сталкивает нас с еще одной моделью продуцирования переноса и любви в переносе (и любви в общем): в этот раз с моделью надувательства.

5. Важное значение, приписываемое во время лечения "нежному переносу", а также позитивному сублимированному переносу, наличествующему и функционирующему в определенные периоды, значительно варьирует согласно различным теориям и соответствующим им техникам. Очевидно, что такой тип переноса будет приобретать главную, позитивную роль в работах тех школ, которые поддерживают терапевтический альянс, необходимое предварительное условие психоаналитического процесса, но будет намного менее значим для тех школ, которые сосредоточивают внимание на глубинных истолкованиях и ранних интерпретациях негативного переноса, таких как кляйнианская школа.

6 и 7. Провозглашение Фрейдом структурной связи между этикой и техникой в аналитическом переживании не требует никакого дополнительного комментария. Однако центральное место правды в аналитической работе может порождать некоторые вопросы относительно концепции самой правды. Она представляется строго зависящей от заключений, которые должны проистекать от клинического переживания, а не от некоторой трансцендентальной идеи правды, предсуществующей аналитическому переживанию.

Такое рассуждение вытекает из клинического принципа, что отказ (Versagung) в удовлетворении просьбы пациентки — то есть навязывание лишения (воздержания) — благоприятствует неисполнению желаний, способствуя продолжению поиска. Это техническая норма. Стремление аналитика к правде, совместно с осуществлением отречения, дает возможность для возникновения подлинного желания пациентки и возможность ее анализа.

Известно, что Лакан (1973) настаивал на этом аспекте аналитической работы. Главный пункт лакановской аргументации — это риск спекуляции и внушения, имплицитно присутствующий в определенных концепциях переноса. Если, как показал Фрейд в своей работе, аналитик, при столкновении с выражением пациенткой своей любви, находит затруднительным хвастаться такой мнимой "победой" — так как объект этой любви абсолютно индифферентен — аналитическая работа должна способствовать поиску другого (внутреннего) объекта, который сопоставляется со всяким (реальным) объектом, какой бы ценностью он ни обладал.

Значит, на этом уровне лакановская теория переноса основывается на функции фантазии (fantasme) и, более специфически, на функции объекта фантазии. Многие психоаналитические школы могут узнать свои собственные теории в модели, сформулированной таким образом [59] .

8. Определив значение точки соединения этики и техники в психоанализе, Фрейд, очевидно, помимо специфических технических сложностей любви в переносе осознает дополнительные проблемы, относящиеся к ее воздействию на контрперенос. Опыт Брейера с Анной О. послужил предупреждением, а другие личные наблюдения могут быть прослежены в переписке Фрейда с Юнгом. Поэтому принимая как данное, что контроль над контрпереносом является естественным следствием этико-технической эквивалентности, мы можем теперь задаться вопросом о том, не недооценил ли Фрейд некоторым образом значимость страстей в анализе. Имеет смысл вспомнить, что сам он (1926, приложение С) утверждал, что нам известно очень немногое о психологии эмоциональных процессов. Развивая и продолжая линию мышления, известную нам с 1973 года, Андре Грин (1990) настаивает на недостаточных теоретических и клинических ответах Фрейда на проблему страстей и "сумасшествия" в анализе и на том, что обе они должны приниматься и разделяться через анализ. Хотя Фрейд определенно не советует изгонять духов, возможно, справедливо, что когда они становятся слишком обременительными, он готов заявить, что диалог с ними невозможен. Таким образом, данные духи становятся неанализируемым психозом или "элементарной страстностью".

9. Эволюция психологического мышления относительно типа пациентки, описанной Фрейдом как чувствительной лишь к "логике супа и аргументам жаркого", которой он приписывает "элементарную страстность", вызвала дифференциацию в любви в переносе. Согласно Гителсон (1952) и Раппапорту (1959),именно Блицстен (1944) впервые заговорил об эротизированном переносе как о форме переноса, которая отклоняется от более нормального эротического переноса, хотя он никогда не писал об этом. Они упоминают об этом в связи с их собственным исследованием контрпереноса и участием аналитика в продуцировании типа переноса, с самого начала характеризуемого чрезмерным эротическим компонентом ("шаблонный перенос Раппапорта"). Мы обнаруживаем здесь слабость в переносе, сопровождаемую преувеличенной цепкостью, огромным сопротивлением к любой модуляции или трансформации, сильной зависимостью, удивительной нетерпимостью к "фрустрации" — то есть неспособностью терпеть отказ аналитика (Versagung) удовлетворить любовную просьбу, — соответствующее сопротивление аналитической работе и показательную деструктивность, которая становится ясно выраженной в просьбе любви.

И Гителсон, и Раппапорт настаивали на диагностической и прогностической значимости первого сновидения пациента(ки), если аналитик появляется в нем персонально. Это может быть явным знаком чрезмерной близости "первоначальных взаимоотношений" с текущей ситуацией. Необходимо дальнейшее исследование для определения того, какую роль может играть аналитик в генезисе этой разновидности переноса. Такое отличие между эротическим переносом и эротизированным переносом отражено в словаре и концептуализации любви в переносе. Эти две формы любви в переносе были определены неявным или явным образом: первая является невротической по своей природе, вторая — психотической. Логическим следствием этих взглядов стала более широкая гипотеза, предложенная Эйчегойеном (1986), по поводу существования различных "клинических форм" эротизированного переноса: строго психотической (бредовой и маниакальной), перверсивной, психопатической, симптоматическим выражением пограничных состояний и т.д. [60]

Однако эта тема может принести пользу, если исходить из более общего соображения, как уже ранее предполагалось. Мы должны помнить, что ограничение в анализируемое™ пациенток, которые проявляют "элементарную страстность", как это показано Фрейдом, является результатом исключения Фрейдом психотической патологии из аналитического опыта. Кроме того, хорошо, что после написания исследуемой нами статьи, Фрейд осознает важное значение деструктивное в психотической патологии.

Мы уже упоминали "случай" Шпильрейн-Юнг. С прецедентом "любовного сумасшествия" с ее стороны и серьезными отклонениями от психоаналитической этики со стороны Юнга, Шпильрейн (1912) принесла Фрейду не только правду относительно ее собственного бешенства в переносе, но также определенным образом пионерскую работу о большом значении деструктивное™. Фрейд оказался способен высоко оценить ее, даже хотя это было для него немыслимо, как может быть заключено из письма, которое он написал Юнгу 21 марта 1912 года.

Итак, мы признаем, что эротизированный перенос в своих различных формах появляется во время анализа. Но в качестве ответа на утверждение Фрейда о неанализируемости определенного типа пациентки, мы говорим, что это становится возможно в той степени, в какой мы включаем внутрь клинической ситуации и аналитической рефлексии то, что Фрейд ранее исключил из клинической работы: психозы и психотические уровни. Клиническое рассмотрение серьезной психической патологии неизбежно приводит аналитиков, исследующих эти проблемы, к конструированию гипотез о примитивном развитии. История теоретических и технических отличий при трактовке форм эротизированного переноса будет тогда соответствовать более широкой истории теоретических отличий относительно самых первых моментов психической жизни. Но здесь не место для такого исследования.