Чтение онлайн

– Чего - они?

– Они на самом деле не были волшебниками?

– Не, они были просто мельницы, а он думал, они злые волшебники... Он хотел защитить людей - ему было их жалко...

– А он живой еще?

– Умер...

– Жалко...
– вздыхает Митрий и надолго замолкает. Я думаю, что он уже спит, но он снова вздыхает и говорит:

– Лучше бы был живой... Расскажи еще чего-нибудь...

– Поздно, в школу проспим.

– Ну расскажи...

Я рассказываю. Он слушает, посапывая.

– А ты откуда это все знаешь?

– Из книг.

– Правда? А я их и не читаю!..

– Вот и будешь всю жизнь за поленницей сидеть!

– А сам-то на второй год остался! А страшно - на второй год остаться?

– Страшно.

– А как - страшно?

– Отстань!

Он опять долго лежит и молчит. Потом:

– Андрюха... А давай всегда так жить. Вместе, а? Ты мне про все рассказывать будешь...

И ждет, что я отвечу.

– Не знаю... Тебе дома не разрешат...

– А давай уедем! Завтра, а? Или прямо сейчас!

– Не... Мне нельзя... У меня мать в больнице...

– Ну тогда давай потом уедем, когда ее отпустят! Мы и ее с собой возьмем, а?

– Не... Она не хочет уезжать, я ее уже звал...

Митрий вздыхает.

– А давай тогда завтра в школу не пойдем, а? Чего нам туда идти? Тебя без матери ведь не пустят...

– А ты?

– Не пойду. Меня ж дома потеряли, будто я уехал, а я в школу припрусь! Знаешь, чего будет!..

– Ну ладно, тогда не пойдем...
– соглашаюсь я. И оттого, что завтра не надо идти в школу, мне становится легко, спокойно и радостно. Я засыпаю.

Весь день мы проводим в лугах.

Я учу Митрия сидеть на лошади. Дядька Самойленко смотрит на нас, курит и молчит. Он вообще не любит разговаривать.

Митрий не очень способный ученик: он трусоват, цепляется за лошадиную гриву, и глаза у него круглые, отчаянные.

– Ну чего трусишь?
– сержусь я.
– Тут ведь падать невысоко, не бойся!

– Боязно...

– Я знаю, чего ты трусишь! Ты коня боишься, дурак!

Митрий виновато молчит.

– А ты не бойся, он добрый.

– Да...
– тоскливо тянет Митрий.
– Как лягнет...

– Больно ему надо! Что он, глупый, что ли? Ты погладь его. Ну?..

Митрий с ужасом приближается к моей любимой муругой лошадке и негнущимися пальцами гладит ее по носу.

Лошадка прядает ушами, внимательно глядит Митрию в глаза.

– Видишь, совсем нестрашно!

Солнце катится по небу быстро. Вот оно уже и на западе... Мы возвращаемся домой.

– Как быстро день прошел!..
– вздыхает Митрий.
– Хорошо было. Мы завтра еще пойдем, а?

– Да вон же он!
– кричат надрывно у нас за спиной.

Митрий вздрагивает, оглядывается и сереет лицом.

Огромный небритый дядька бежит к нам, топая сапогами.

– Митенька, где же ты пропадал, сынок!
– он хватает Митрия на руки, прижимает его к себе.

– Папа!
– орет Митрий, обнимая дядьку за шею.
– Папочка!

Дядька гладит его по вздрагивающим лопаткам, говорит хрипло:

– Я этой учителке башку-то сверну, ты не бойсь ее, Митрий!

Митрий заходится в плаче. Дядька тяжело и широко шагает вверх по улице, уносит его...

Я иду домой.

Дома, в почтовом ящике, записка: "Тов. Митюшкина А. Н.! Срочно зайдите в школу по поводу безобразного поведения Вашего сына Митюшкина Андрея". И подпись Анны Михайловны.

Записку я выбрасываю.

Вхожу в дом. Там пусто.

Я сижу у печки, жую холодную картошку.

Потом иду в больницу, к маме. Меня всегда пускают.

Мама смотрит печально.

– Ты ешь?
– спрашивает она.

– Ем.

– А худющий... В школу не просыпаешь?

– Не...

– А в школе как?

– Нормально...
– говорю я.

Утром прибегает Цыбулько.

– Ты чего?
– спрашивает он.

– Ничего, - отвечаю я, не понимая, о чем он.

– Аннушка говорит, если сегодня мать не приведешь, тебя из школы выгонят...

– Ну и пусть.

Цыбулько смотрит на меня с уважением и завистью: все мне нипочем!

– А мать-то знает?

– Она в больнице.

– Так ты оди-ин...
– тянет Цыбулько.

– Ну.

– Везет! А в школу не пойдешь?

"Тебе бы так повезло..." - думаю я, но отвечаю, как и положено отпетому хулигану, от которого вся школа плачет (прямо-таки утопает в слезах), с ухмылкой:

– Рехнулся я, что ли, туда идти?

– А я пойду...
– вздыхает Цыбулько.

Он бредет вниз по улице, оглядывается, спрашивает:

– А что делать-то будешь?

– В клуб пойду, - отвечаю сквозь зубы.
– Там киношка утром путевая, про индейцев.

Это Цыбулько добивает окончательно: он горестно шмыгает носом и плетется в школу.

А я возвращаюсь в дом и достаю из-под подушки "Тиля Уленшпигеля", сажусь у окна.

Я соврал Цыбулько, я не пойду в клуб. У меня нету денег. Но дело даже не в этом. Даже если б были, все равно б не пошел.

Эти фильмы про индейцев я терпеть не могу - там все понарошке.

– Митюшкин, отопри!
– кричит отличница Ленка.
– Я знаю, ты дома, я тебя видала!

Я сижу под столом.

– Митюшкин, не притворяйся, тебе же хуже будет!

А мне все равно. Ни за что не выйду.

Потом приходит Цыбулько.

– Ну чего?
– сердито спрашиваю я.
– Чего привязались?

– Аннушка велела тебе прийти...

– Пусть она вам велит, - по-хулигански сплевываю я через порог.
– А я человек свободный! Чего ей надо?

– Я сказал, что у тебя мать в больнице...

– А тебя просили?

Цыбулько отступает подальше, чтоб в случае чего сразу дать деру, ведь кто знает, что у меня на уме...

– Я хотел как лучше...
– говорит он виновато.
– Мы к директору ходили...