Чтение онлайн

Все эти качества были бы действительно крайне вредными, если бы образ жизни камбал не был связан с обитанием на дне. По наблюдениям натуралистов, осуществляя обычную для рыб биологическую работу при столь непропорциональном телосложении, молодые камбалы быстро устают и ложатся на один бок на дно, чтобы отдохнуть. При этом один из глаз поворачивается кверху, чтобы обозревать происходящее над собой, а передняя часть головы сокращается в ширину. Уже во время отдыха от обычного плавания они действуют, изменяя положение глаз, головы и всего тела, так активно и энергетично, что их череп, в ранней стадии развития ещё хрящевый и гибкий, перекашивается в соответствии с принятым положением тела, а всё тело по мере осуществления подобной биологической работы постепенно сплющивается и как бы расстилается по дну.

Хамелеонизм камбал известен. Камбалы быстро приобретают цвета данной поверхности, на которой они располагаются, что помогает им скрываться от хищников. При этом придонная сторона тела камбал приобретает один цвет, а сторона, обращённая к окружающей водной среде – другой. Это ли не доказательство эволюционной роли биологической работы и её результатов, её способности регулировать естественный отбор?

При этом мальки окуней, лососей и других рыб, по наблюдениям Мальма, также, как и мальки камбал, имеют привычку отдыхать, ложась на дно на один бок и поворачивая один глаз кверху, вследствие чего череп становится несколько искривлённым. Но в дальнейшем, осуществляя иную, чем лежебоки-камбалы, биологическую работу по скоростному плаванию в поисках пропитания, эти рыбы наращивают мускулатуру и перестают нуждаться в подобном отдыхе.

Что касается камбал, то они, чем становятся старше, тем всё чаще лежат на одном боку из-за возрастающего сплющивания их тела. Дарвин отмечает, что склонность к искривлению у камбал, безусловно, усиливается наследственностью. Но он не отрицает, а как раз, предполагает, что образуются эта склонность биологической работой, то есть в принятой во времена Дарвина ламарковской терминологии – привычками и употреблением органов.

Никаких сомнений в этом не оставляет следующий вывод Дарвина:

«Из этого можно видеть, что первые стадии перемещения глаза с одной стороны на другую, которые Майварт считает вредным, могут быть приписаны привычке – без сомнения, благоприятной и для особи и для вида – поворачивать оба глаза кверху, чтобы смотреть ими, когда рыба лежит на одном боку. Точно так же мы можем приписать унаследованным последствиям употребления то, что рот у разных плоскотелых рыб находится на нижней стороне и что челюсти крепче и сильнее на этой лишённой глаз стороне головы, чем на другой, в видах более лёгкого добывания пищи на дне. С другой стороны, неупотребление объясняет недоразвитие всей нижней половины тела, с боковыми плавниками включительно…, уменьшение числа зубов до 4–7 в нижних также может быть объяснено неупотреблением органа» (Там же, с. 226–227).

Это вывод по данному конкретному типу животных. А вот вывод Дарвина, содержащий обобщение на эволюцию самых различных видов живых организмов:

«Мы можем допустить, на чём я настаивал ранее, что унаследованные результаты возросшего употребления органа, а может быть, и их неупотребления, усиливаются под влиянием естественного отбора. Ибо таким образом сохраняются все самопроизвольные вариации, имеющие надлежащее направление, а также те особи, которые в наибольшей степени унаследовали результаты возросшего и полезного употребления какого-нибудь органа. Но что в каждом отдельном случае следует приписать результатам употребления и что – влиянию естественного отбора, по-видимому, невозможно решить» (Там же, с. 227).

Здесь в кратком изложении содержится вся теория эволюции Дарвина. Это и есть настоящий дарвинизм. Ибо всякое эволюционно значимое морфофизиологическое изменение есть результат наследственного закрепления определённой комбинации последствий биологической работы и естественного отбора.

Дарвином здесь предложена схема эволюционных трансформаций, полностью соответствующая общей теории эволюции. Согласно этой схеме, постоянные результаты наиболее интенсивной работы, приводящей к сверхмобилизации тех или иных органов и самого организма, или отсутствия биологической работы, приводящего к иммобилизации и деградации отдельных органов, усиливаются под действием естественного отбора, и в конечном счёте через очень большое множество поколений закрепляются наследственностью.

Самопроизвольные вариации, то есть абсолютно ненаправленные мелкие наследственные изменения получают таким образом, по Дарвину, надлежащее направление, поскольку выживают и оставляют потомство главным образом те особи, которые в наибольшей степени предрасположены к выработке полезных признаков и приспособлений, то есть несут в своих генах такой наследственный материал, который при спаривании с такими же особями накапливается, усиливается и приводит к трансформации приобретённых свойств в наследственные. Так и происходит унаследование возросшего и полезного употребления органов, а в случаях возникновения на этой основе мобилизационных инноваций – полное, до неузнаваемости преобразование целых типов организмов.

В некоторых случаях в этой части своего труда Дарвин резко разделяет употребление органов (т. е. производимую организмами биологическую работу) от действия естественного отбора вплоть до альтернативы между ними. Так, отвечая на вопрос Майварта о возможности происхождения путём естественного отбора млечных желёз млекопитающих, Дарвин утверждает:

«Я не беру на себя решить, в зависимости от чего железы на одном месте стали более специализированными, чем на других местах, – может быть, отчасти как результат употребления или под влиянием естественного отбора» (Там же, с. 228–229).

Это «или» очень существенно. Осознавая взаимодействие биологической работы и естественного отбора, Дарвин тем не менее противопоставляет их и разводит в качестве альтернативных механизмов эволюционных преобразований.

Рассматривая покровительственную окраску камбал, Дарвин пишет, что «мы с полным основанием можем предположить, что отсутствие окраски на одной стороне у камбал вызывается отсутствием света» (Там же, с. 227). И хотя он принимает во внимание «недавно доказанную Пуше способность некоторых видов изменять свою окраску в зависимости от окружающей поверхности» (Там же), при объяснении причин возникновения покровительственной окраски он склонен её происхождение во многих случаях приписывать исключительно действию отбора. В определённых случаях конечно, возникновение адаптаций может происходить только под действием отбора, но здесь нужно быть очень осторожным в выводах, чтобы не упустить действие таких скрытых форм биологической работы, о которых мы пока ещё не имеем сколько-нибудь надёжных сведений.

Обращаясь к растениям, Дарвин показывает, что в основе употребления ими своих органов лежит раздражимость. Дарвин отмечает, в частности, что некоторые «растения сделались вьющимися благодаря усилению способности к слабым и неправильным вращательным движениям, первоначально не представлявшим для них никакой пользы» (Там же, с. 237).

При этом Дарвин вновь разделяет и противопоставляет два основных фактора направленности эволюции: «Не берусь решить вопроса, происходило ли постепенное развитие лазящих растений путём естественного отбора или при содействии унаследованных результатов упражнения» (Там же, с. 238). Однако сама нерасчленимость действия отбора и работы показывает постоянство из взаимодействия.

Переходя в восьмой главе своего труда к характеристике инстинктов и затруднений теории естественного отбора инстинктов, Дарвин утверждает, что инстинкты подобны привычкам, но отличны от них по происхождению. Дарвин признаёт, что во многих случаях инстинкт возникает, когда какое-либо привычное действие становится наследственным.

По этому поводу можно напомнить, что в XX веке теолог-эволюционист Тейяр де Шарден утверждал, что если приобретённые признаки не наследуются, то уж во всяком случае приобретённые инстинкты явно наследуются. Что касается современной этологии, науки о поведении животных, то она сузила роль и значение инстинктов в поведении животных, показала их зависимость от потребностей тела и неразрывную связь в инстинктивных действиях наследственной предрасположенности и самообучения. Тем самым инстинкты выступили фактически как формы стереотипной биологической работы, управляемой мобилизационными структурами психики и направляемой ощущениями тех или иных потребностей.

Наследственное в инстинктах было поставлено в связь с наследованием того или иного типа нервной системы. Но наследственные стереотипы инстинктивных действий с самого рождения особи любого вида корректируются и уточняются поведением особей того же вида, направляются обучением и самообучением, то есть стереотипно отлаженной биологической работой.

Поэтому представления XIX – первой половины XX веков о чисто наследственной природе инстинктов являются наивными и не отражающими сложного характера обусловленности инстинктивных действий. Вместе с тем Тейяр по существу прав: наследственное в инстинктах является конкретным примером наследственного усвоения и закрепления действий предшествующих поколений, приобретённых ими в борьбе за существование и поддержанных отбором, то есть осуществлявшейся в череде поколений биологической работы (а не просто употребления или неупотребления органов, как у Ламарка и отчасти у Дарвина). Преемственность биологической работы в череде поколений – вот что выражает глубинную сущность инстинктов.